<< Главная страница

Энн Райс. Мэйфейрские ведьмы




(Мэйфейрские ведьмы-2)
Anne O'Brien Rice. The witching hour. Part 2 (1990)
Р18 Мэйфейрские ведьмы. - М.: Изд-во Эксмо, СПб.: Изд-во Домино СПД, 2004. - 832 с. (Мистика). Перевод с английского Е. Коротян, И. Шефановская.

ББК 84(7США)
УДК 820(73)
ISBN 5-699-05181-3 (Эксмо)
ISBN 0-345-36789-8

Какая связь может существовать между сожженной на костре в семнадцатом веке неграмотной знахаркой из затерянной в горах шотландской деревушки и молодой женщиной-нейрохирургом, спасающей жизни в одной из самых современных клиник Сан-Франциско, между энергичной красавицей - владелицей плантации на экзотическом острове Сан-Доминго и несчастной полубезумной калекой, много лет не покидающей стен старого особняка в Садовом квартале Нового Орлеана?
Ответ может вас шокировать: все эти женщины принадлежат к одному семейному клану, и имя им - Мэйфейрские ведьмы. Прочтите документы, собранные на протяжении четырех столетий агентами Таламаски - тайного ордена ученых-историков, посвятивших себя изучению паранормальных явлений.

1
ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ

Предисловие переводчика к частям I--IV:
Первые четыре части данного досье содержат заметки Петира ван Абеля, сделанные им специально для Таламаски. Они были написаны по-латыни, преимущественно нашим латинским шифром, представлявшим собой форму латинского языка, которой Таламаска пользовалась с четырнадцатого по восемнадцатый век. Это делалось с целью оградить наши послания и дневниковые записи от любопытства посторонних. Существенная часть материала написана по-английски, ибо ван Абелю было свойственно писать по-английски, находясь среди французов, и по-французски - среди англичан, дабы передавать диалоги, а также выражать некоторые мысли и чувства более живо и естественно, чем то позволял старый латинский шифр.
Почти весь материал изложен в форме писем, что было и остается основной формой отчетов, поступающих в архивы Таламаски.
Стефан Франк был в то время главою ордена, поэтому большая часть записей в упомянутых частях адресована ему и отличается легкой, доверительной и подчас неофициальной манерой изложения. Тем не менее Петир ван Абель никогда не забывал, что его послания предназначены для архивов, а потому старался сделать их как можно более понятными для будущих читателей, которым описываемые реалии, естественно, не будут знакомы. Именно по этой причине, адресуя, например, письмо человеку, чей дом стоял на каком-нибудь амстердамском канале, он мог подробно описывать тот самый канал.
Переводчик не делал никаких сокращений. Адаптирование материала предпринималось только в тех случаях, когда оригинальные письма или дневниковые записи оказывались поврежденными и вследствие этого недоступными для прочтения. Некоторые редакторские изменения вносились и в те фрагменты текстов, где современным ученым нашего ордена не удалось расшифровать смысл отдельных слов или фраз старого латинского шифра или где устаревшие английские выражения могли помешать современному читателю понять суть излагаемого материала. Написание слов, разумеется, было приведено в соответствие с современными нормами орфографии.
Читателю следует иметь в виду, что английский язык конца семнадцатого столетия был во многом похож на наш сегодняшний английский язык. В нем уже широко использовались такие словосочетания, как "я считаю" или "я полагаю". Они не являются моими добавками к оригинальному тексту.
Если взгляды Петира на окружающий его мир кому-то покажутся чересчур "экзистенциальными", такому читателю достаточно лишь перечитать Шекспира, писавшего на семьдесят пять лет раньше ван Абеля, чтобы понять, какими же предельно атеистическими, ироническими и экзистенциальными были мыслители того времени. То же самое можно сказать и об отношении Петира к сексуальным вопросам. Ханжеский девятнадцатый век с его повсеместным подавлением естественных человеческих стремлений порою заставляет нас забыть, что семнадцатое и восемнадцатое столетия были куда более либеральными в своих воззрениях на плотские наслаждения.
Коль скоро мы вспомнили о Шекспире, следует отметить, что Петир питал к нему особую любовь и наслаждался чтением шекспировских пьес и сонетов. Он часто говорил, что Шекспир является его "философом".
Что касается полного жизнеописания Петира ван Абеля, то это воистину достойное повествование. В наших архивах хранятся семнадцать томов, содержащих полные переводы всех полученных от него сообщений и материалы по всем делам, расследованием которых он занимался, с соблюдением хронологического порядка, в каком поступали, его отчеты.
Орден располагает также двумя портретами Петира ван Абеля. Один из них был написан Францем Халсом по личному заказу нашего тогдашнего директора Ремера Франца. На нем Петир запечатлен высоким светловолосым юношей - такая внешность присуща людям нордического типа - с правильным овалом лица, крупным носом, высоким лбом и большими пытливыми глазами. На втором портрете, написанном Томасом де Кайзером примерно двадцать лет спустя, мы видим слегка пополневшего Петира ван Абеля, хотя лицо его, украшенное теперь аккуратно подстриженными усами и бородой, по-прежнему сохранило характерную овальную форму, а из-под черной широкополой шляпы выбиваются все те же вьющиеся белые локоны волос. В обоих случаях Петир изображен спокойным и вполне жизнерадостным, что было типично для голландских мужских портретов того времени.
Петир состоял в Таламаске с юных лет и до самой своей смерти, настигшей его при исполнении служебных обязанностей. Как станет ясно из его последнего отчета, посланного в орден, ван Абелю в тот момент было всего сорок три года.
По общему мнению современников, Петир был хорошим оратором, слушателем, прирожденным писателем, равно как и страстным и импульсивным человеком. Ему нравилась творческая атмосфера, царящая в артистических кругах, и он проводил немало свободного времени в обществе амстердамских художников. Однако он всегда помнил о своих изысканиях, и его послания отличались многословностью, обилием подробностей, а временами и чрезмерной эмоциональностью. Кого-то из читателей это может раздражать, тогда как другие найдут записки Петира ван Абеля поистине бесценными, ибо в них не только живо и впечатляюще описано все, чему он был свидетелем, но и открывается прекрасная возможность составить представление о характере столь незаурядного человека.
Ван Абель не отличался особым даром чтения мыслей (он признавался, что несведущ в этом искусстве, поскольку не любил прибегать к его помощи и не доверял ему), но обладал способностью усилием воли передвигать небольшие предметы, останавливать часы и совершать иные подобные "фокусы".
Первая его встреча с Таламаской произошла в восьмилетнем возрасте, когда, осиротев, он скитался по улицам Амстердама. Рассказывают, что, прослышав, будто Обитель дает кров тем, кто "не такой, как все" (а маленький Петир был именно "не таким"), мальчик долго бродил вокруг, пока наконец в одну из зимних ночей не уснул прямо на ступенях у входа, где, возможно, он бы и замерз до смерти, не наткнись на него Франц Ремер. Как позже выяснилось, мальчик был достаточно хорошо образован, умел писать по-голландски и по-латыни, а также понимал по-французски.
О своем раннем детстве и родителях ван Абель сохранил лишь отрывочные воспоминания, не отличавшиеся достоверностью, однако впоследствии, уже став взрослым, он занялся поисками своих корней и не только выяснил, что его отцом был известный лейденский хирург Ян ван Абель, но и отыскал принадлежащие его перу обширные труды по медицине, содержащие ряд выдающихся для того времени открытий в области анатомии и лечения целого ряда недугов.
Петир часто говорил, что Таламаска заменила ему и отца, и мать. Пожалуй, в истории ордена не найти более преданного его агента, чем ван Абель.
Эрон Лайтнер.
Таламаска, Лондон, 1954 г.

МЭЙФЕЙРСКИЕ ВЕДЬМЫ
Часть I / расшифровано
ИЗ ЗАПИСОК ПЕТИРА ВАН АБЕЛЯ,
ОСТАВЛЕННЫХ ИМ ДЛЯ ТАЛАМАСКИ
1689

Сентябрь 1689 г.,
Монклев, Франция
Дорогой Стефан!
Наконец-то я достиг Монклева, расположенного у самого подножия Севеннских гор, дабы вести свои изыскания в этой холмистой местности, и убедился в том, что предоставленные мне сведения вполне достоверны: сей угрюмый городишко с его черепичными крышами и устрашающими бастионами крепости действительно находится в полной готовности к сожжению одной могущественной ведьмы.
Здесь стоит ранняя осень, и воздух, поступающий сюда из долины, свеж и даже слегка напоен жарким дыханием Средиземноморья, а от городских ворот открывается просто чарующий вид на виноградники, где изготавливают великолепное пенистое белое вино.
Поскольку нынешним вечером, первым, проведенным мною в Монклеве, я выпил достаточное количество этого вина, то могу засвидетельствовать, что оно вполне соответствует хвалебным отзывам здешних горожан.
И все же, Стефан, я не испытываю любви к этим местам, ибо эхо окрестных гор до сих пор дрожит от криков великого множества катаров, сожженных здесь несколько веков назад. Сколько еще столетий должно пройти, прежде чем кровь невинных жертв настолько глубоко впитается в землю всех городов и селений края, что о ней позабудут?
Но Таламаска будет помнить об этом вечно. Мы, живущие в мире книг и рассыпающихся от времени пергаментов, сидящие при свете мерцающих в темноте свечей, щуря воспаленные от бесконечного чтения глаза, всегда держим руку на пульсе истории. Для нас прошлое всегда остается настоящим. Должен сказать, еще мой отец - задолго до того, как я впервые услыхал слово "Таламаска", - много рассказывал мне об этих убиенных еретиках и о нагромождениях лжи, воздвигнутой против них. Ему довелось немало прочесть о тех мрачных днях.
Впрочем, какое отношение имеет далекое прошлое к трагедии графини де Монклев, которой завтра суждено умереть на костре, приготовленном возле самых дверей собора Сен-Мишель? Как ты убедишься из моего дальнейшего повествования, несмотря на то что сердца обитателей этого старого, целиком выстроенного из камня города-крепости отнюдь не каменные, ничто, увы, не сможет предотвратить казнь несчастной женщины.
Стефан, мое сердце переполнено болью. Я чувствую себя более чем слабым - скорее, беззащитным - и очень нуждаюсь в помощи, поскольку меня одолевают мысли и воспоминания. И я намерен поведать тебе самую удивительную историю.
Однако мне должно излагать события по порядку, всеми силами, стараясь, как и всегда, придерживаться в первую очередь тек моментов моего печального путешествия, которые достойны нашего внимания. Надеюсь, ты будешь снисходителен к моим неизбежным отступлениям.
Прежде всего позволь тебя заверить, что я никоим образом не в состоянии предотвратить это сожжение. Упомянутую женщину считают здесь не только могущественной ведьмой, не желающей раскаиваться, - ее также обвиняют в отравлении собственного мужа; и показания против нее, как ты поймешь из моего дальнейшего рассказа, исключительно ужасающи.
В сношении с сатаной и в убийстве обвинила графиню не кто иная, как мать ее мужа. Двое малолетних сыновей несчастной, находящиеся под влиянием своей бабушки, присоединились к обвинениям в адрес собственной матери, тогда как единственная дочь уличенной ведьмы, очаровательная двадцатилетняя Шарлотта, дабы избегнуть аналогичных обвинений в колдовстве, спешно отплыла со своим молодым мужем, уроженцем острова Мартиника, и маленьким сыном в Вест-Индию.
Однако ситуация не столь проста, как может показаться. Далее я подробно изложу все, что мне удалось обнаружить. Прошу лишь отнестись терпеливо к моему рассказу, ибо я вынужден начать с самого начала, а затем совершить экскурс в достаточно далекое прошлое. Во всей этой истории имеется немало сведений, представляющих несомненный интерес для Таламаски, однако орден практически бессилен что-либо предпринять. Я пишу эти строки, испытывая мучительные терзания, поскольку знаю эту женщину и, возможно, прибыл сюда именно потому, что был уверен в необходимости с ней познакомиться, хотя надеялся и молил Бога, чтобы мнение мое оказалось ошибочным.
Мой прошлый отчет я составлял для тебя, покидая пределы германских владений, до смерти измотанный тамошними жуткими процессами и сознанием невозможности какого-либо вмешательства с моей стороны. В Трире я стал свидетелем двух массовых сожжений, и я не в силах найти слова, способные в полной мере описать весь ужас этих действ, усугубленный еще и тем фактом, что столь страшные зверства были совершены протестантскими священниками, столь же злобными, как и их католические собратья, и находящимися в полном согласии с последними в том, что сатана разгуливает по земле и одерживает победы благодаря своим пособникам из числа городских обывателей - причем иногда такая роль отводится сущим простофилям, едва ли не слабоумным, что представляется уж совсем невероятным; однако в большинстве случаев "слугами дьявола" объявлялись добропорядочные матери семейств, пекари, плотники, нищие попрошайки и так далее...
До чего же все-таки странными кажутся воззрения церковников, полагающих, что народ в целом слаб духом, а дьявол настолько глуп, что стремится сбить с пути истинного лишь бедных и бесправных, - ну в самом деле, почему бы ему в виде исключения не попытаться однажды совратить французского короля?
Впрочем, мы с тобой уже не раз обсуждали эти вопросы.
Я был вынужден отправиться сюда, а не домой, в Амстердам, по которому скучаю всей душой, поскольку вести о готовящемся судилище разнеслись повсюду. Наиболее необычным было то, что на сей раз обвинениям подверглась именитая графиня, а не какая-нибудь деревенская повитуха, косноязычная дуреха, которую обычно бывает достаточно припугнуть, и она начнет называть всех вокруг своими сообщниками, обрекая на гибель многие невинные души.
Но и в этом городишке я обнаружил немало знакомых черт, сопровождающих подобные судилища; достаточно сказать, что дней десять назад сюда прибыл известный инквизитор, отец Лувье, который похваляется тем, что сжег сотни ведьм и что если надобно отыскать ведьм здесь, то он их непременно найдет. Здесь же гуляет по рукам написанная им книга о демонологии, черной магии и колдовстве, которая широко известна во всей Франции и приводит в неимоверное восхищение полуграмотный люд, который буквально зачитывается пространными описаниями демонов, словно это библейские откровения, тогда как на самом деле сочинения инквизитора не более чем глупейшие выдумки.
Нельзя не упомянуть о сопровождающих текст гравюрах, которые с благоговейным почтением передаются из рук в руки, ибо сии картинки - мастерски исполненные изображения пляшущих при лунном свете чертей, а также старых колдуний, пожирающих на своих пиршествах невинных младенцев и летающих на помеле, - наделали много шума и вызвали всеобщее негодование.
Книжка эта буквально заворожила город, и, полагаю, ни для кого в нашем ордене не окажется неожиданностью, что всю кашу заварила не кто иная, как старая графиня - обвинительница собственной невестки, прямо со ступеней собора во всеуслышание заявившая, что только благодаря столь полезной книге она смогла распознать ведьму, живущую с нею под одной крышей.
Ах, Стефан, приведи ко мне мужчину или женщину, на счету которых тысяча прочитанных книг, и ты подаришь мне интересного собеседника. Но приведи ко мне того, кто за свою жизнь едва ли прочел более трех, и у меня, без преувеличения, появится опасный враг.
Но я опять уклоняюсь в сторону от своего повествования.
Я прибыл в Монклев в четыре часа пополудни, проделав верхом весьма долгий и утомительный путь вниз по южным склонам гор в долину. Как только моему взору предстали городские стены, возвышавшиеся надо мной подобно крепости, - а Монклев когда-то ею и был, - я немедленно избавился от всех документов, свидетельствующих о том, что я отнюдь не тот, за кого себя выдаю, то есть не католический священник, изучающий гибельное для мира поветрие ведьмовства и ради обретения знаний, которые позволят мне с большим тщанием вырвать это ядовитое семя в своем родном приходе, странствующий по городам и весям, дабы собственными глазами лицезреть уличенных ведьм.
Сложив все лишние и компрометирующие меня вещи в металлический ящик, я закопал его в лесу. Затем, надев свою лучшую рясу, серебряное распятие и другие атрибуты, приличествующие богатому церковнику, поскакал вверх по дороге, направляясь к городским воротам, как раз мимо замка Монклев - бывшего жилища несчастной графини, с некоторых пор именуемой не иначе как "невеста дьявола" или "Монклевская ведьма".
Оказавшись в городе, я немедленно начал расспрашивать всех встречных о том, с какой целью на площади перед собором приготовлен громадный костер и почему торговцы расставили здесь же свои лотки, намереваясь продавать напитки и закуски, тогда как не похоже, чтобы в городе устраивалась ярмарка; меня также интересовало, по какой причине соорудили скамейки для зрителей с северной стороны собора и у стен тюрьмы. И наконец, почему возле всех четырех городских постоялых дворов скопилось такое множество лошадей и повозок и что именно столь оживленно обсуждают толпы собравшихся на площади людей, указывая пальцами сначала на высокое зарешеченное тюремное окно, расположенное как раз над воздвигнутыми рядами скамей, а потом - на этот вызывающий отвращение костер?
Я высказал предположение, что столь активные приготовления связаны с завтрашним праздником во имя памяти святого Михаила - так называемым Михайловым днем.
Всякий, к кому я обращался, тут же с готовностью сообщал мне, что, собор действительно назван именем святого Михаила, но все происходящее на площади никакого отношения к нему не имеет; однако, дабы лучше угодить Богу и всем его ангелам и святым, именно этот праздничный день избран для совершения казни над прекрасной графиней, которая будет сожжена заживо, причем без оказания ей милости предварительного удушения, чтобы сия казнь послужила примером всем окрестным ведьмам, коих развелось здесь великое множество, хотя, надо признаться, даже под самыми чудовищными пытками графиня не назвала ни одного имени, не выдала никого из своих сообщниц - вот до чего велика власть дьявола над нею. Но инквизиторы, заверяли меня горожане, все равно разыщут этих ведьм.
От многочисленных собеседников самого разного рода, своими долгими рассказами едва не заговоривших меня до умопомрачения, я также узнал, что в окрестностях этого процветающего городка вряд ли найдется хоть одна семья, членам которой не довелось собственными глазами видеть проявления великой силы графини: она с готовностью исцеляла больных, приготавливая для них снадобья из трав, налагала руки на увечных и калек, а взамен не просила ничего, кроме поминовения ее в молитвах. Как выяснилось, умение снимать с людей заклятия, наложенные не слишком сильными ведьмами, принесло ей великую славу, и многие страдавшие от злых чар приходили в ее гостеприимный дом с просьбой изгнать бесов, вселившихся в них по неведомо чьему приказу.
Кто-то из горожан сказал мне, что таких черных, цвета воронова крыла, волос, как у графини, нет больше ни у кого; другой вспоминал ее удивительную красоту и сокрушался по поводу того, что палачи искалечили прекрасную женщину; третий поведал, что только благодаря графине его ребенок остался жив; четвертый поддержал его, добавив, что ей было по силам излечить даже самую страшную лихорадку, что к праздникам она дарила своим слугам золотые монеты и что от нее не видели ничего, кроме доброты.
Можно было подумать, Стефан, что я прибыл на канонизацию святой, а не на сожжение. Никто из тех, кого я повстречал в течение первого часа своего пребывания в городе, медленно проезжая взад и вперед по узким улицам как будто в поисках нужного мне дома и останавливаясь, чтобы поговорить с каждым встречным, не сказал ни единого худого слова в адрес этой женщины.
Однако тот факт, что к сожжению на костре приговорена столь добрая и знатная женщина, несомненно, возбуждал этих простолюдинов еще сильнее, словно красота и щедрость графини делали ее смерть грандиозным и захватывающим зрелищем. Уверяю тебя, у меня сердце сжималось от страха, когда я слышал щедро расточаемые в ее адрес похвалы, видел готовность расписывать ее добродетели... и одновременно - странный блеск в их глазах, когда они заговаривали о грядущей казни. В конце концов, не в силах больше вынести все это, я направился к громаде костра и принялся внимательно осматривать его, поражаясь столь внушительным размерам.
Да, как много требуется угля и дров, чтобы целиком и полностью сжечь человеческое существо. Как обычно, я с ужасом взирал на приготовленный костер и, как обычно, недоумевал, почему избрал себе именно такой род занятий. Ведь в какой бы подобный этому город, застроенный убогими каменными домишками и украшенный старинным собором с тремя колокольнями, я ни въехал, везде меня встречал шум толпы, а уши наполнялись треском поленьев, кашлем, стонами и в довершение всего воплями умирающих. Как тебе известно, сколь бы часто ни приходилось мне бывать свидетелем зверских сожжений, я не могу к ним привыкнуть. Что же заставляет меня снова и снова стремиться навстречу столь ужасным переживаниям?
Быть может, Стефан, таким образом я расплачиваюсь за какое-то совершенное мною преступление? В таком случае настанет ли день, когда я полностью искуплю свою вину? Пожалуйста, не подумай, будто я ропщу и жалуюсь на судьбу. Отнюдь. Как вскоре ты убедишься, мои, казалось бы, отвлеченные рассуждения небезосновательны и не лишены определенного смысла. Ибо я прибыл сюда, чтобы еще раз лицом к лицу встретиться с молодой женщиной, которую когда-то любил так нежно, как никого на свете, любил с того самого момента, когда судьба впервые столкнула нас на пустынной дороге в Шотландии всего через несколько часов после того, как на ее глазах погибла в пламени костра мать; опустошенное выражение на бледном лице прикованной цепью к повозке красавицы произвело на меня гораздо большее впечатление, нежели ее очарование, и навсегда врезалось в память...
Если ты вообще ее помнишь, то, наверное, уже догадался, о ком идет речь. Но прошу тебя, наберись терпения и не забегай вперед... Ибо в то время, как я ездил взад-вперед перед костром, прислушиваясь к косноязычной и тупой похвальбе двух местных виноторговцев, рассказывавших друг другу о тех сожжениях ведьм, свидетелями которых они были прежде (словно эти воспоминания могли являться предметом гордости), я еще не знал всей истории жизни графини. Теперь знаю.
Наконец, приблизительно часов около пяти, я отправился на самый лучший из постоялых дворов города. Этот постоялый двор одновременно и самый старый - он располагается прямо напротив собора, а следовательно, из всех окон его обращенного к площади фасада открывается вид на двери Сен-Мишель и на только что описанное мною место казни.
Разумеется, ожидавшееся событие вызвало большой наплыв желающих на него поглазеть, и я вполне справедливо опасался, что свободных комнат в этом заведении уже не осталось. Можешь ли вообразить мое удивление, когда я узнал, что люди, занимавшие лучшие передние апартаменты, только что выдворены оттуда, ибо, невзирая на их изящные наряды и светские манеры, за душой у них не оказалось ни гроша. Я тут же внес названную мне весьма умеренную сумму в качестве платы за эти "превосходные покои" и, попросив принести побольше свечей, дабы иметь возможность писать ночью, - что сейчас и делаю, - поднялся по маленькой скрипучей лестнице в свое временное пристанище, которое нашел вполне сносным: приличный соломенный матрац и не слишком грязное постельное белье, если учесть, что я находился не в Амстердаме, небольшой очаг, в котором при такой теплой сентябрьской погоде я не нуждался; окна, хоть и маленькие, смотрят прямо на костер.
- Вам будет превосходно видно отсюда, - с гордостью заверил меня хозяин постоялого двора.
Да-а-а, он, наверное, успел повидать немало подобных зрелищ. Интересно, какие мысли по поводу происходящего бродят у него в голове? Не успел я задаться этим вопросом, как хозяин сам, по собственной инициативе, грустно качая головой, принялся рассказывать о необыкновенной красоте графини Деборы и о предстоящем событии.
- Значит, ее зовут Дебора? - спросил я.
- Да, Дебора де Монклев, наша прекрасная графиня. Правда, она не француженка. Ах, если бы только она была чуть более сильной ведьмой...
Хозяин умолк на полуслове и низко склонил голову.
Поверь, Стефан, мне словно нож в грудь вонзили. Я мгновенно догадался, о ком идет речь, и с трудом нашел в себе силы продолжить разговор. Но все же сумел взять себя в руки.
- Умоляю вас, расскажите подробнее, - попросил я.
- Увидев умирающего мужа, она сказала, что не может его спасти, что это не в ее власти...
Трактирщик снова замолчал, и я слышал лишь его печальные вздохи.
Стефан, мы уже наблюдали великое множество аналогичных случаев. Как только деревенская знахарка заявляет, что не в силах кого-то вылечить, ее тут же объявляют ведьмой. Хотя прежде все считали ее доброй колдуньей и даже не заикались о дьяволе. Здесь повторилась та же история.
Я присел к письменному столу, за которым пишу и сейчас, убрал свечи, затем отправился вниз, где в недрах темного и сырого каменного зала пылал небольшой очаг, возле которого грелись, либо иссушали свою бренную плоть, несколько местных философов. Удобно устроившись за одним из столов и заказав ужин, я изо всех сил пытался прогнать навязчивую мысль, всякий раз возникающую у меня при виде уютно горящего очага ведь возведенные на костер поначалу тоже ощущают лишь приятное тепло, однако постепенно оно превращается в нестерпимый жар, несущий мучения и агонию.
- Принесите самого лучшего вина, - приказал я, - и позвольте угостить собравшихся здесь досточтимых господ в надежде, что они поведают мне все, что им известно о здешней знаменитой ведьме, - сам я знаю о ней очень мало.
Приглашение мое было с готовностью принято, и я ужинал в окружении великого множества болтунов, пытавшихся говорить одновременно и все время перебивавших друг друга, так что мне пришлось поочередно выбирать кого-то одного и просить, чтобы остальные молчали до тех пор, пока он не закончит.
- Каким образом графине были предъявлены обвинения? - без обиняков спросил я.
Из череды нестройных ответов удалось выяснить, что во время верховой прогулки в лесу граф упал с лошади и после этого происшествия с большим трудом добрался до дома. Обильный обед и хороший сон восстановили, казалось бы, его силы, он почувствовал себя вполне отдохнувшим и уже собирался было отправиться на охоту, однако внезапно пронзившая тело боль заставила графа вернуться в постель.
Всю ночь графиня вместе со свекровью провела у постели мужа, прислушиваясь к его стонам.
- Повреждение у него скрыто глубоко внутри, - объяснила она. - Я ничем не могу ему помочь. Вскоре у него пойдет горлом кровь. Мы должны сделать все возможное, чтобы облегчить его страдания.
Действительно, как она и предсказывала, вскоре у графа изо рта хлынула кровь. Он застонал еще громче и умолял жену, излечившую многих людей, принести ему лучшие свои лекарства. Графиня еще раз объяснила свекрови и детям, что травма, полученная графом, чересчур тяжела и она бессильна спасти мужа. В глазах ее при этом стояли слезы.
- Как ведьма может плакать, я вас спрашиваю? - подал голос хозяин постоялого двора, который вытирал со стола, слушая рассказ.
Я согласился с ним, сказав, что, насколько мне известно, ведьмы не умеют плакать.
Мои собеседники продолжали подробно описывать страдания графа, его стоны, постепенно, по мере того как боль усиливалась, перешедшие в крики, хотя жена, стараясь облегчить мучения и позволить мужу впасть в забытье, в изобилии поила его вином и настойками из трав.
- Спаси меня, Дебора! - молил граф, не обращая внимания на подошедшего к постели священника. Однако по прошествии времени, почувствовав приближение последнего часа, побледневший, истекающий кровью граф дрожащей от лихорадки рукой поманил к себе священника и объявил, что его жена - ведьма и всегда была таковой и что ее мать сожгли по обвинению в колдовстве, а он теперь страдает за их прегрешения.
Священник в ужасе отпрянул, полагая, что столь страшные обвинения не более чем бред умирающего, ибо многие годы этот святой отец восхищался графиней и жил за счет ее щедрот. Однако старая графиня приподняла сына за плечи и, усадив поудобнее в подушках, велела:
- Говори, сын мой.
- Ведьма, вот кто она и кем всегда была. Она сама во всем мне призналась, коварно околдовывая при этом, притворяясь невинной молодой невестой и плача на моей груди. Хитростями и уловками она привязала меня к себе и приобщила к своим злым деяниям. Еще в Шотландии, в городке Доннелейт, мать обучила ее черной магии и там же впоследствии была сожжена прямо на глазах у дочери.
Своей жене, которая, рыдая, стояла на коленях у его постели, закрыв лицо руками, граф крикнул:
- Дебора, ты видишь мои мучения! Во имя Господа нашего ответь мне! Ты спасла жену пекаря, ты спасла дочку мельника - почему же ты не хочешь спасти меня?
Граф впал в такое неистовство, что священник не смог дать ему последнего причастия, и граф умер, изрыгая проклятия. Воистину ужасная смерть.
Едва закрылись его глаза, графиня словно лишилась разума: она звала мужа, заверяла его в своей любви, а затем как мертвая рухнула на пол. Дети - сыновья Кретьен и Филипп и дочь Шарлотта - бросились к матери, пытаясь утешить ее и привести в чувство, но она продолжала лежать в полном оцепенении.
Однако старая графиня запомнила последние слова сына и времени даром не теряла. Она тут же направилась в покои Деборы и обнаружила в шкафах не только мази, отвары и прочие лечебные снадобья, но и некую странную куклу - грубо вырезанную из дерева, с костяной головой, на которой были нарисованы глаза и рот, а сверху приклеены черные волосы с вплетенными в них маленькими, вырезанными из шелка цветочками. Старая графиня в ужасе швырнула куклу на пол, уверенная, что та может быть предназначена только для совершения злых деяний, - слишком уж она походила на кукол, которые крестьяне вырезали из рога для своих древних обрядов в праздник костров*, [Beltane - праздник костров - традиционно отмечался в Шотландии первого мая по старому стилю.] против чего всегда яростно выступали священники. Открыв другие шкафы и ящики, старая графиня увидела неисчислимое количество драгоценных камней и золота - россыпью, в шкатулках или в шелковых мешочках; все это богатство, по словам старой графини, невестка намеревалась украсть после смерти мужа.
Дебору немедленно арестовали, а старая графиня повела внуков на свою половину, дабы объяснить им суть и природу неожиданно открывшегося страшного зла и побудить их выступить вместе с ней против матери-ведьмы, тем самым избавив от опасности собственные невинные души.
- Только ведь все прекрасно знали, - добавив сын владельца постоялого двора, самый разговорчивый всех собравшихся, - что драгоценности принадлежали молодой графине и что она привезла их из Амстердама, где была замужем за богатым человеком, но потом овдовела. А наш граф, до того как отправился на поиски богатой жены, помимо приятной наружности имел за душой лишь отцовский замок и землю и щеголял в потертой одежде.
Ты даже представить себе не можешь, Стефан, как больно ранили меня эти слова. Но будь терпелив, а я продолжу свое повествование.
После заявления молодого человека со всех сторон послышались горестные вздохи.
- Графиня всегда была щедрой и не тряслась над своим золотом, - сказал один из присутствующих. - Она не отказывала в помощи никому - достаточно было только прийти к ней и попросить.
- Нет сомнения, она - могущественная ведьма, - заметил другой. - Иначе как смогла бы она подчинить себе столь многих людей, в том числе и графа?
Но в тоне говорившего не было ни страха, ни ненависти.
Стефан, у меня голова шла кругом.
- Выходит, деньги теперь находятся у старой графини, - констатировал я, отчетливо понимая истинную причину старухиных козней. - Но умоляю вас, скажите, что сталось с той куклой.
- Исчезла! - хором, словно на литании в соборе, ответили мои собеседники. - Исчезла...
Однако Кретьен поклялся, что уже видел это чудище и знал, что оно от сатаны, а также свидетельствовал, что мать разговаривала с куклой точно с идолом.
Затем собравшиеся вновь зашумели и загалдели все разом. Их пылкие речи сводились к тому, что еще до знакомства с графом прекрасная Дебора почти наверняка умертвила своего амстердамского мужа, ибо именно так поступают все ведьмы, а кто станет отрицать, что она ведьма, после того как открылась правда о ее матери.
- Но доподлинно ли доказана истинность всего, что рассказывают о смерти матери Деборы? - не унимался я.
- После того как графиня подала апелляцию в парижский парламент, оттуда прислали запрос в Тайный совет Шотландии и получили подтверждение того факта, что более двадцати лет назад в Доннелейте действительно сожгли некую шотландскую ведьму, а ее оставшуюся в живых дочь, Дебору, увез с собой какой-то странствующий богослов.
Мое сердце словно перестало биться, ибо я понял, что надеяться больше не на что. Разве можно найти более сильный аргумент против графини, чем свидетельство о том, что ее мать когда-то сожгли как ведьму? И нужно ли после этого спрашивать, как отнесся парижский парламент к ее апелляции?
- Да, все оказалось правдой, и вместе с официальной бумагой из Парижа прислали небольшую книжицу с картинками, которая до сих пор широко распространяется в Шотландии. Так вот, в ней рассказывается о злой ведьме из Доннелейта, которая была повитухой и считалась искусной знахаркой, пока не раскрылись ее дьявольские занятия.
Стефан, если ты до сих пор не узнал из моего рассказа ту самую дочку шотландской ведьмы, тогда ты просто забыл всю историю. Но у меня в тот момент отпали последние сомнения - здесь не могло быть ошибки. "Моя Дебора... " - беззвучно прошептал я, чувствуя, как сжалось сердце.
Заявив собравшимся, что в свое время мне довелось стать свидетелем многих казней и в будущем я надеюсь увидеть еще не одну, я попросил назвать имя шотландской ведьмы, пояснив, что, возможно, в ходе своих исследований уже читал материалы по ее процессу.
- Мэйфейр, - ответили мне. - Сюзанна из Мэйфейра, которая, за неимением фамилии, называла себя Сюзанной Мэйфейр.
Дебора... Та самая девочка, которую много лет назад мне посчастливилось спасти в горах северной Шотландии.
- Знаете, святой отец, в этой маленькой книжечке о шотландской ведьме столько ужасающих сведений, что просто волосы встают дыбом, - сказал мне кто-то.
- Подобные книжки отнюдь не Священное Писание, - пренебрежительным тоном ответил я.
Собравшиеся продолжили свои рассказы и сообщили мне, что все документы, касающиеся суда над Сюзанной Мэйфейр, парижский парламент передал по инстанциям и сейчас они находятся в руках инквизитора.
- Был ли обнаружен в покоях графини какой-нибудь яд? - спросил я, пытаясь заполучить хоть крупицы достоверных сведений.
Мне отвечали, что яда не нашли, но это уже не играло роли, ибо обвинения против графини были чересчур серьезными: свекровь слышала, как Дебора взывала к невидимым существам, и ее свидетельство в этом поддержали Кретьен и Филипп - и даже Шарлотта, которая, впрочем, не пожелала давать показания против своей матери и предпочла скрыться; очевидцами проявлений невероятной силы графини объявили себя и другие люди, утверждавшие, что она обладала способностью передвигать предметы, не касаясь их, предсказывать будущее и знала множество вещей, немыслимых для простого смертного.
- Однако она так ни в чем и не созналась?
- Не кто иной, как дьявол, вверг ее во время пыток в состояние забытья, - ответил сын хозяина здешнего заведения. - Кто еще может погрузить человека в полное оцепенение, когда его пытают каленым железом?
К этому времени я чувствовал себя уставшим, разбитым и почти раздавленным тем, что довелось услышать, однако продолжал свои расспросы:
- И графиня не назвала сообщников? Насколько мне известно, от обвиняемых прежде всего добиваются, чтобы они выдали сообщников.
- Так она же самая могущественная ведьма из всех, о ком знали в здешних краях, святой отец, - ответил мне местный виноторговец. - К чему ей помощники? Когда инквизитор услышал имена тех, кого графине удалось вылечить, он уподобил ее величайшим колдуньям древности и сравнил с самой Аэндорской ведьмой*. [Имеется в виду Аэндорская волшебница (Библия. 1 Цар. 28)]
- Окажись здесь сейчас кто-либо равный мудростью Соломону, он бы с этим согласился, - сказал я.
Но местные мудрецы не слышали моих слов.
- Если и была в наших местах другая ведьма, то это, несомненно, Шарлотта, - заявил старый виноторговец. - Да, это было поистине невиданное зрелище, когда она приходила к воскресной мессе в сопровождении нескольких негров в шелковых одеждах и с париками на головах да еще и позволяла им войти вместе с ней в церковь! А за ее малолетним сыном присматривали три мулатки. Муж ее, высокий, бледный, тонкий, как ива, с детства страдал от общего расслабления организма, причем болезнь поразила его так сильно, что даже мать Шарлотты не смогла его вылечить. По приказанию Шарлотты негры на руках носили своего хозяина по всему городу, поднимали по ступеням, подносили к его губам бокал с вином, а потом вытирали салфеткой подбородок. Они сиживали за этим самым столом: муж Шарлотты, изможденный, как святой с церковной фрески, а вокруг него - все эти черные физиономии со сверкающими глазами. Самый черный и высокий, которого звали Реджинальд, рокочущим голосом читал хозяину книгу. Подумать только! Шарлотта жила среди таких страшилищ с восемнадцати лет - с тех самых пор, как совсем еще юной девушкой вышла замуж за Антуана Фонтене с острова Мартиника.
- Уж точно, это Шарлотта выкрала куклу из шкафа, - сказал сын хозяина постоялого двора, - чтобы та не попала в руки священника. Никто другой из перепуганных обитателей дома не отважился бы даже прикоснуться к этой штуке.
- Однако, как вы сами только что сказали, мать Шарлотты не могла избавить зятя от недуга, - осторожно заметил я. - Равно как и Шарлотта - это совершенно очевидно. Следовательно, вполне возможно, что эти женщины вовсе и не ведьмы.
- Лечение и проклятие - совсем не одно и то же, - ответил мне виноторговец. - Вот если бы они пользовались своим даром только во имя исцеления... Но какое отношение к исцелению может иметь сатанинская кукла?
- А как тогда прикажете понимать бегство Шарлотты? - подал голос еще один участник разговора - он лишь недавно присоединился к собравшимся и казался чрезмерно возбужденным. - Что еще может означать такой поступок, кроме как подтвердить тот факт, что обе они - и мать, и дочь - ведьмы? Не успели графиню арестовать, Шарлотта тут же сбежала с мужем, ребенком и всеми своими чернокожими слугами в Вест-Индию, откуда все они когда-то и прибыли в наш городок. Однако перед тем Шарлотта все же успела побывать в тюрьме и провела наедине с матерью более часа. Разрешение на свидание она получила исключительно по глупости стражников, поверивших, будто ей удастся убедить мать признаться в содеянных злодеяниях. Да у Шарлотты и в мыслях не было ничего подобного!
- Похоже, она мудро поступила, - сказал я. - И куда же сбежала Шарлотта?
- Говорят, на Мартинику, вместе со своим бледным и убогим мужем-калекой, который там нажил целое состояние на плантациях. Но никто достоверно не знает, так ли это. Инквизитор написал на Мартинику, требуя, чтобы власти допросили Шарлотту, но ответа не получил, хотя прошло уже довольно много времени. Да и можно ли надеяться, что в тамошних местах существует правосудие?
Более получаса я слушал их болтовню о том, как происходил суд, как Дебора заявила о своей невиновности в присутствии судей и тех горожан, которым позволили находиться в зале суда; о том, как после приговора она написала прошение его величеству королю Людовику, как судьи послали в Доле за палачом, как Дебору раздели в камере донага и сначала обстригли ее длинные иссиня-черные волосы, а затем обрили голову наголо и внимательно осмотрели все тело в поисках дьявольских отметин.
- И что же, нашли? - спросил я, дрожа от кипевшей внутри ненависти к подобным процедурам и стараясь не воскрешать в памяти глаза девочки из прошлого.
- А как же - две отметины, - ответил хозяин. Он только что присоединился к нам вместе с оплаченной мною третьей бутылкой белого вина и теперь разливал его по бокалам. - Графиня заявила, что эти метки у нее с рождения, что точно такие же можно найти у каждого человека, и потребовала - если судьи считают подобные пятна доказательством вины - проверить на этот предмет всех горожан. Ей, однако, не поверили. К тому времени Дебора сильно побледнела и отощала от голода, но по-прежнему оставалась красавицей.
- Неужели действительно красавицей? - удивился я.
- Она и сейчас походит на прекрасную лилию, - печально ответил старый виноторговец. - Очень белую и чистую. Что говорить - ее сила очаровывать каждого так велика, что ее любят даже тюремщики. А священник рыдает во время причастия - он не отказал ей в этом утешении, хотя она и не созналась.
- Знаете, она могла бы соблазнить самого сатану. Потому-то ее и называют невестой дьявола.
- Но инквизитора она соблазнить не в силах, - заметил я.
Собравшиеся закивали, не поняв, что это была лишь горькая шутка.
- А дочь? Прежде чем покинуть город, она говорила что-нибудь по поводу виновности или невиновности матери?- поинтересовался я.
- Никому не сказала ни слова. А под покровом ночи сбежала.
- Ведьма, - опять вмешался в разговор хозяйский сын. - Иначе разве бросила бы она свою мать одну, когда против той обратились даже собственные сыновья?
На этот вопрос ответить не смог никто, но я и не нуждался в их мнении.
К этому времени, Стефан, мне хотелось лишь одного: поскорее уйти с постоялого двора и повидаться с приходским священником, хотя, как ты знаешь, это всегда наиболее опасное дело. Что, если инквизитор, который пирует на деньги, заработанные на всеобщем безумстве, заподозрит неладное и узнает меня, вспомнив по каким-нибудь прошлым встречам, а уж тем более если он, не приведи Бог, поймет, кто прячется под рясой богатого священника и чем на самом деле я занимаюсь?
Меж тем мои новые приятели с готовностью продолжали поглощать заказанное мною вино и вновь заговорили о несравненной красоте графини, в годы молодости привлекшей к ней внимание многих известных амстердамских художников, которые с удовольствием писали ее портреты. О, об этом я мог бы рассказать им и сам, однако промолчал и через некоторое время, охваченный душевной болью, покинул своих собеседников, заказав для них на прощание еще одну бутылку вина.
Вечер был теплый, окна домов распахнуты, отовсюду слышались разговоры и смех, а на ступенях собора еще толпились запоздалые прихожане, в то время как многие уже поудобнее устраивались у стен, готовясь к предстоящему зрелищу. Однако смотревшее на колокольню высокое зарешеченное окно камеры, в которой содержали Дебору, оставалось темным - оттуда не пробивалось ни единого проблеска света.
Чтобы добраться до ризницы, находившейся с другой стороны громадного собора, мне пришлось буквально перешагивать через сидящих и бурно обсуждающих события людей. Потом я долго стучал дверным молотком, пока наконец какая-то старуха не впустила меня и не позвала пастора. Вышедший навстречу сгорбленный седой священник после радушного приветствия выразил сожаление по поводу своего неведения о присутствии в городе странствующего собрата и настоятельно предложил немедленно покинуть постоялый двор и перебраться под его кров.
Он охотно принял мои объяснения и с легкостью поверил выдуманной истории о том, что будто бы по причине больных рук, не позволявших проводить службы, я получил освобождение от своих обязанностей, равно как и множеству других вымышленных сведений и фактов, которые я был вынужден ему сообщить.
Видимо, мне все же сопутствовала некоторая удача, ибо оказалось, что инквизитор приглашен на великосветский прием, устроенный в замке старой графиней. Туда же стеклась вся местная знать, поэтому нынешним вечером он сюда носа не покажет.
Пастор был явно удручен тем, что его не пригласили в замок. Чувствовалось также, что его гложет обида: все бразды правления забрали судья, палач и прочая церковная шушера, в обилии слетающаяся на такого рода судилища.
Пока священник вел меня через свои тускло освещенные, пропитанные пылью покои, я думал о том, как ему, да и всем остальным обитателям этого городишки повезло: ведь стоило графине, дрогнув под пытками, назвать хоть какие-то имена, и, возможно, добрая половина жителей оказались бы сейчас в тюрьме. Однако она предпочла умереть одна. Такой силы я не мог себе вообразить. Ты знаешь, Стефан, подобные люди находились всегда, хотя к тем, кто не выдерживал истязаний, мы не испытываем ничего, кроме сострадания.
- Побудьте со мной немного, и я расскажу вам все, что мне известно о ней, - предложил священник.
Питая весьма слабую надежду на то, что горожане могли ошибаться, я немедленно задал старику наиболее важные вопросы. Подавалась ли апелляция местному епископу? Да, но он нашел графиню виновной. А в Парижский парламент? Там отказались разбирать ее дело.
- Вы видели эти документы собственными глазами? Он мрачно кивнул, потом достал из ящика в шкафу и подал мне тот мерзкий памфлет, о котором я недавно слышал, - с отвратительным изображением Сюзанны Мэйфейр, погибающей в языках пламени. Я резко отодвинул это чтиво подальше от себя.
- Неужели графиня действительно столь ужасная ведьма? - спросил я.
- Это было давно известно, - шепотом ответил священник, выгнув дугой брови. - Просто ни у кого не хватало смелости открыть правду. Однако умирающий граф, дабы очистить свою совесть, в конце концов сказал об этом, а старая графиня, прочитав написанную инквизитором "Демонологию", обнаружила там точное описание всех тех странностей, которые она и ее внуки давно уже наблюдали.
Священник глубоко вздохнул и, понизив голос до шепота, продолжил:
- Расскажу вам еще одну ужасную тайну. У графа была любовница, одна знатная и влиятельная особа, имя которой нельзя упоминать в связи с этим процессом. Но из ее собственных уст мы слышали, что граф боялся своей жены и в ее присутствии прилагал неимоверные усилия, стараясь не думать о любовнице, ибо графиня могла читать мысли.
- Такому совету могли бы последовать многие женатые мужчины, - раздраженно возразил я. - Но что это доказывает? Ничего.
- Как же вы не понимаете? Ведь именно по этой причине графиня и отравила мужа. Она была уверена, что останется безнаказанной, ибо все сочтут его смерть следствием падения с лошади.
Я ничего не сказал в ответ.
- Но все догадываются, кто эта особа, - лукаво продолжал священник. - Завтра, когда соберется толпа, следите, куда обратятся все взоры, и вы увидите на зрительских скамьях возле тюрьмы графиню Шамийяр из Каркасона. Однако прошу учесть: я вам не говорил, что это именно она.
Я опять промолчал, все глубже погружаясь в состояние безысходности.
- Вы не можете себе представить, какую власть имеет дьявол над этой ведьмой, - продолжал старик.
- Умоляю вас, расскажите, - попросил я.
- Даже после жестокой пытки на дыбе, после испанского сапога, искалечившего ее ноги, после прикладывания к пяткам раскаленного железа она не созналась ни в чем, а только повторяла в муках имя матери и еще выкрикнула: "Роэлант! Роэлант!", а затем: "Петир!" - конечно же, то были имена ее бесов, ибо среди здешних знакомых графини нет никого, кто носил бы такие имена. И что вы думаете? Бесы тут же пришли ей на помощь, ввергли ее в забытье и таким образом избавили от боли.
Я был более не в состоянии слушать.
- Могу ли я встретиться с ней? - спросил я священника. - Мне очень важно своими глазами увидеть эту женщину и, если будет позволено, расспросить ее.
Достав большую толстую книгу ученых наблюдений, написанную по-латыни, которую, по моему твердому убеждению, старик вряд ли смог бы прочесть, я хвастливо заговорил о процессах над ведьмами, свидетелем которых был в Бромберге, о тамошней тюрьме для ведьм, где их пытали сотнями, и еще много о чем в том же духе, не забывая при этом приводить различные подробности, которые произвели на священника должное впечатление.
- Я провожу вас к ней, - наконец сказал он. - Но предупреждаю: это крайне опасно. Когда вы ее увидите, то поймете.
- В чем же заключается опасность? - спросил я, спускаясь по лестнице в сопровождении старика, который освещал путь свечой.
- В том, что эта женщина по-прежнему красива. Видите, как сильно любит ее дьявол. Потому-то мы и называем ее невестой дьявола.
По туннелю, проходившему под нефом собора, - в древние времена римляне хоронили здесь умерших - священник провел меня на другую сторону площади, в тюрьму. Мы поднялись по винтовой лестнице на самый последний этаж, где за массивной дверью, которую с трудом смогли открыть сами тюремщики, содержалась Дебора. Подняв свечу, священник указал в дальний угол длинной камеры.
Сквозь решетки сюда проникали лишь тонкие лучики света, но свеча позволила увидеть вполне достаточно: Дебора лежала на охапке сена - обритая наголо, исхудавшая, истерзанная пытками, облаченная в рваное одеяние из грубой ткани, но по-прежнему чистая и сияющая, словно лилия, как о том недавно мне говорили на постоялом дворе. При виде нас узница едва заметно кивнула, не выказав при этом ни малейших эмоций, а затем поочередно окинула обоих внимательным взглядом. В сиянии ее глаз и в выражении лица, лишенного даже бровей, было нечто неземное.
Стефан, такое лицо достойно сияющего нимба. Ты тоже его видел - написанное красками на полотне. Из моего дальнейшего повествования ты поймешь, о чем я.
Графиня даже не шевельнулась, но лишь спокойно и молчаливо взирала на нас. Она сидела, обхватив руками подтянутые к подбородку колени, словно ей было холодно.
Ты понимаешь, Стефан, что, поскольку я был знаком с этой женщиной, она вполне могла узнать меня, заговорить, обратиться ко мне с мольбами или, напротив, наброситься с проклятиями - словом, сделать нечто такое, что заставило бы священника усомниться в истинности всего, что я сообщил ему о себе. Но, признаюсь, в тогдашнем сумбуре мыслей я даже не подумал об этом.
А теперь позволь мне прервать свое горестное повествование и рассказать тебе о событиях давно прошедших дней...
Но прежде чем ты продолжишь чтение, пожалуйста, выйди из комнаты, спустись в главный зал Обители и взгляни на портрет темноволосой женщины кисти Рембрандта ван Рейна, который висит возле самых ступеней лестницы... Стефан, это моя Дебора Мэйфейр. Та самая женщина, которая сейчас, когда я пишу эти строки, сидит, дрожа от холода, в тюремной камере на другой стороне площади.
Я совсем недавно вернулся оттуда и в данный момент нахожусь в своей комнате на постоялом дворе. Как я уже писал, у меня предостаточно свечей и вина, а горящий в небольшом очаге огонь помогает прогнать ночную сырость. Я сижу за столом, лицом к окну, и теперь, пользуясь нашим обычным шифром, поведаю тебе обо всем.
Как тебе известно, впервые я встретился с этой женщиной двадцать пять лет назад; мне тогда было восемнадцать, а ей всего-навсего двенадцать лет.
Это произошло еще до твоего вступления в Таламаску, да и я к тому времени состоял в ордене чуть более шести лет, попав туда мальчишкой-сиротой. Казалось, что костры, на которых сжигали ведьм, полыхали тогда по всей Европе, а потому мне пришлось раньше срока прервать обучение, чтобы сопровождать нашего старого ученого Юния Пауля Кеппельмейстера в странствиях по европейским землям, в ходе которых он успел познакомить меня лишь с немногими - и едва ли достаточно надежными - методами своей работы. Пытаясь спасти ведьм, он защищал их всеми доступными ему способами, а в разговорах с глазу на глаз советовал называть в качестве сообщников прежде всего самих обвинителей, а также жен самых почитаемых горожан, дабы дискредитировать следствие и лишить основания первоначальные обвинения.
Путешествуя с ним, я постепенно стал понимать, что мы всегда искали людей, обладающих магическими способностями, будь то чтение мыслей, передвижение предметов или общение с духами; однако даже в результате самых тщательных поисков крайне редко удавалось обнаружить истинного мага, а если быть точным, таковые едва ли вообще встречались на нашем пути.
Повторяю, мне шел восемнадцатый год, и это было мое первое далекое путешествие с того времени, как я оказался в Обители и приступил к обучению, а потому, когда Юний заболел и умер в Эдинбурге, я не знал, что делать. Мы направлялись на процесс одной шотландской знахарки, широко известной своим даром целительницы, которая прокляла свою односельчанку-молочницу и за это была обвинена в колдовстве, хотя с той женщиной не случилось ничего дурного.
В ночь перед смертью Юний велел мне самостоятельно продолжить путь в горную шотландскую деревушку и наделаю обосноваться там под видом молодого швейцарского богослова-кальвиниста, Я был слишком молод, чтобы кто-либо мог принять меня за священника, и посему не мог воспользоваться документами Юния. До того момента я путешествовал как его преданный и старательный компаньон и носил скромную протестантскую одежду - в таком обличье я и отправился дальше, теперь уже в одиночестве.
Сожжения ведьм в Шотландии ужасали меня. Как ты знаешь, шотландцы были и остаются столь же злобными и беспощадными, как французы и немцы, ничему, похоже не научившись у более милосердных и разумных англичан. Предпринимая это первое самостоятельное путешествие, я испытывал такой страх, что не в силах был оценить даже красоту шотландских высокогорных лугов.
Более того, увидев, что жители маленькой, расположенной в совершенной глуши деревушки не знали других занятий, кроме разведения овец, я еще сильнее испугался их невежества, дикости и суеверия. Свою лепту вносили и расположенные неподалеку развалины некогда величественного собора, торчавшие из высокой травы подобно костям левиафана, а также видневшиеся вдалеке, на противоположной стороне глубокой долины, руины заброшенного замка с круглыми башнями и маленькими окнами-бойницами.
Как я смогу хоть чем-то оказаться здесь полезным, если рядом нет Юния, всегда готового прийти мне на помощь? Добравшись наконец до самой деревни, я понял, что опоздал: ведьму сожгли несколько часов назад и теперь возле места казни стояли телеги, дабы увезти прочь ее останки и головешки костра.
Одна телега за другой наполнялись золой, почерневшими поленьями, костями и углями, а затем, провожаемая угрюмыми взглядами обитателей деревушки процессия выехала за ее пределы и направилась в луга. Тогда-то я и увидел Дебору Мэйфейр, дочь ведьмы.
Руки у нее были связаны, платье - порвано и запачкано. Устроители казни взяли девочку, чтобы она своими глазами увидела, как пепел ее матери будет развеян по ветру.
Она стояла, не произнося ни звука. Расчесанные на прямой пробор черные волосы густыми локонами ниспадали на спину, голубые глаза оставались сухими.
Какая-то старуха, стоявшая возле меня и взиравшая на происходящее, сказала:
- Девчонка не пролила ни слезинки - явный ведьмин признак.
Но мне-то было знакомо это пустое выражение детского лица, сонная походка и безразличие к происходящему, когда на ее глазах выгребали содержимое телег и лошади копытами расшвыривали по земле золу и пепел. Примерно в таком же состоянии я бродил по улицам Амстердама, осиротев после смерти отца. Помню, как люди говорили что-то, обращаясь ко мне, но я не удостаивал их ответом и даже не поворачивал головы. Не было такой силы, которая могла бы заставить меня в то время выйти из ступора. Даже когда меня трясли и шлепали, я сохранял все то же чрезвычайное спокойствие и лишь слегка удивлялся, с чего это кому-то понадобилось совершать столь странные действия. Мне было гораздо интереснее смотреть на косые лучи солнца, освещавшие стены, чем видеть свирепые лица или прислушиваться к рычанию, срывавшемуся с перекошенных злобой губ.
После сожжения матери высокую, статную, исполненную достоинства двенадцатилетнюю девочку отхлестали плетьми. Взрослые насильно повернули ее голову так, чтобы она видела, как плеть со свистом опускается на ее спину.
- Что с нею будет дальше? - спросил я у старухи.
- Девчонку надлежало бы сжечь, но они боятся, - ответила та. - Она слишком молода и зачата в веселье. Никто не отважится причинить вред зачатому в веселье ребенку - ведь неизвестно, кем может оказаться его отец.
Произнося последние слова, старуха бросила выразительный взгляд в сторону замка, прилепившегося к высоким и совершенно голым скалам, вздымавшимся по другую сторону зеленой долины.
Не тебе говорить, Стефан, что в период "охоты на ведьм" наряду со взрослыми погибло немало детей. Но в каждой деревне свои обычаи. А я находился в Шотландии и понятия не имел, ни что такое "зачатая в веселье", ни кто являлся хозяином замка, как не знал и того, был ли в словах старухи хоть какой-нибудь смысл.
Я молча наблюдал, как девочку посадили в телегу и повезли обратно в деревню. Когда лошади побежали быстрее, ветер разметал ее черные волосы. Бедняжка сидела, устремив взгляд вперед, и за всю дорогу ни разу не повернула головы. Когда грубо сделанные деревянные колеса затряслись по колеям и ухабам проселочной дороги, один из сидевших рядом с девочкой негодяев покрепче ухватил ее, не давая упасть с телеги.
- Эх, нужно было бы сжечь ее, и дело с концом, - заявила старуха, словно продолжая начатый со мною спор, в то время как я не произнес за все это время ни слова. Плюнув в сторону, она перевела взгляд на замок и добавила: - Если герцог не пошевелится, чтобы их остановить, я так думаю, они все-таки спалят девчонку.
Именно тогда я и принял решение сделать все возможное, чтобы пусть даже хитростью, но увезти ребенка.
Оставив старуху пешком возвращаться домой, я сел на телегу и отправился вслед за Деборой, которая за весь путь лишь однажды очнулась от своего оцепенения. В тот момент мы проезжали мимо древних камней неподалеку от деревни - я имею в виду те массивные, образующие круг валуны, которые стоят так с незапамятных времен и о которых ты знаешь намного больше моего. На этот странный хоровод девочка смотрела с нескрываемым любопытством, хотя причина столь явного интереса осталась для меня загадкой.
Потом я на какое-то мгновение увидел одинокую человеческую фигуру, стоявшую довольно далеко от дороги, в поле. За спиной этого человека разворачивалась панорама долины. Незнакомец бросил ответный взгляд на девочку. Мне показалось, что по возрасту он был не старше меня; высокий, худощавый, с темными волосами. Однако я едва мог его видеть, ибо он стоял против света и потому казался прозрачным. Возможно, то был и не человек, а какой-то дух, подумалось мне.
Когда телега с девочкой проезжала мимо того места, мне показалось, что их взгляды встретились, но я могу утверждать с уверенностью лишь то, что в течение какого-то мгновения видел некоего человека или нечто на него похожее. Я упомянул об этом только потому, что девочка выглядела совершенно отрешенной, и тот эпизод может иметь отношение к нашей истории. Сейчас я думаю, он действительно имеет к ней отношение, но об этом мы с тобой поразмыслим позже. Итак, я продолжаю...
Приехав в деревню, я немедленно направился к священнику и к членам комиссии, назначенной шотландским Тайным советом. Они не успели еще разъехаться - все сидели за столом на постоялом дворе. Таков был обычай: устраивать сытный обед после казни ведьмы, зачастую за счет ее имущества. Хозяин постоялого двора тут же рассказал мне, что в хижине ведьмы обнаружили много золота, которое пошло в уплату за проведение суда, пытки, на жалованье палачу и судье, проводившему дознание. Золотом сожженной Сюзанны рассчитались за дрова и уголь для ее костра и, разумеется, за вывоз пепла.
- Отобедайте с нами, - предложил мне этот малый, окончив свои пояснения. - Ведьма платит. Там осталось еще достаточно золота.
Я отказался. Слава Богу, ко мне не приставали с расспросами. Я тут же отправился к членам комиссии, заявил, что являюсь богословом и человеком богобоязненным, и спросил, не могу ли я забрать дочку ведьмы с собой в Швейцарию, чтобы отвезти ее к одному благочестивому швейцарскому священнику, который готов принять девочку, воспитать из нее настоящую христианку и сделать так, чтобы она навсегда забыла о матери.
Мое обращение к этим людям было излишне пространным, хотя, по сути, им было достаточно услышать слово "Швейцария". Собравшиеся без обиняков признались, что хотят избавиться от девчонки, да и герцог тоже, но только не путем сожжения, ибо девочка была зачатой в веселье и в деревне боялись ее сжигать.
- Ради Бога, объясните же мне, что означает "зачатая в веселье"? - попросил я.
Мне рассказали, что в горных шотландских деревнях люди и по сей день привержены старым обычаям. Так, на первое мая они зажигают на лугах огромные костры, обязательно добывая огонь с помощью кресала или трением палочек. Около таких костров люди пляшут и веселятся ночь напролет. В разгуле этого праздника мать девочки, Сюзанна, самая красивая девушка в деревне, избранная в том году майской королевой, и зачала свое дитя.
Девочка считалась зачатой в веселье, а потому - наиболее любимой, ибо никто не знал, кто ее отец. Им мог оказаться как любой из деревенских мужчин, так и человек благородных кровей. А в древние времена, языческие - и теперь, слава Богу, давно позабытые, хотя в здешних деревнях их никак не могут забыть окончательно, - зачатые в веселье считались детьми богов.
- Возьмите ее с собой, - сказали мне члены комиссии, - и отвезите к вашему доброму швейцарскому пастору. Герцог будет только рад. Но на дорогу съешьте и выпейте чего-нибудь, ибо ведьма заплатила за угощение и его хватит на всех.
Менее чем через час я выехал из деревни, усадив девочку впереди себя на лошадь. Мы вновь проехали через пепел на перекрестке дорог, но моя спутница даже не взглянула на него. Зрелище круга из камней на сей раз тоже оставило ее равнодушной. А когда мы двинулись по дороге, тянущейся по берегам озера Лох-Доннелейт, девочка не бросила прощального взгляда и на замок.
Уже на первом постоялом дворе я в полной мере осознал всю тяжесть ответственности за содеянное мною. Девочка находилась в моей власти - немая как рыба, беззащитная, очень красивая и в определенном отношении вполне взрослая. А сам я, несмотря на юношеский возраст, тоже был уже далеко не мальчишкой. Я забрал девочку без позволения Таламаски и по возвращении мог ожидать целого града упреков.
Мы поселились в разных комнатах, ибо это показалось мне единственно приемлемым решением. Но я боялся оставлять Дебору одну, опасаясь, как бы она не сбежала, и, завернувшись в плащ, словно он каким-то образом мог удержать меня от необдуманных поступков, я улегся на соломе напротив девочки и, глядя на нее, принялся размышлять, как быть дальше.
В дрожащем пламени свечей я разглядел, что по нескольку черных локонов девочки скручены в два небольших пучка с обеих сторон и закреплены достаточно высоко, чтобы удерживать сзади остальную массу волос. Глаза ее походили на кошачьи - овальные, узкие и чуть-чуть загнутые с внешних концов - и светились в темноте, а округлые скулы были высокими, нежными и изящно очерченными. Иными словами, лицо Деборы казалось слишком утонченным, чтобы принадлежать крестьянке. Под рваным платьишком виднелась высокая полная грудь взрослой женщины, а ноги, скрещенные перед ней на полу, отличались точеностью линий. При одном только взгляде на ее губки мне хотелось впиться в них поцелуем... Подобные фантазии, теснившиеся в голове, будили во мне стыд.
Прежде я думал лишь о том, как бы спасти девочку. Теперь же мое сердце колотилось от желания. А двенадцатилетняя сирота просто сидела и смотрела на меня.
Меня очень занимало, о чем она думает, хотелось прочесть ее мысли. Но, похоже, девочка поняла это и наглухо закрыла свой разум.
Наконец до меня дошли простейшие вещи: ее ведь нужно накормить и подобающим образом одеть - "открытие", сравнимое с тем, что солнечный свет согревает, а вода утоляет жажду. Я распорядился насчет пищи для девочки, заказал вина, попросил найти для нее подходящую одежду, а кроме того, принести лоханку теплой воды и гребень для волос.
Дебора взирала на все так, словно не знала, что это такое. Теперь, при свете свечей, я увидел, что тело ее покрыто грязью, на нем остались следы от ударов плетью. Девочка была очень худа: кожа да кости - иначе не скажешь.
Стефан, какой голландец не счел бы омерзительным подобное зрелище? Клянусь тебе, когда я раздевал и отмывал Дебору, меня переполняла жалость к несчастной малышке. Но мужчина во мне сгорал в адском пламени при виде этой белой, нежной на ощупь кожи и великолепно сложенного тела, вполне готового к деторождению. К тому же Дебора не оказывала мне ни малейшего сопротивления, пока я мыл ее, одевал и расчесывал ее волосы.
В то время я кое-что знал о женщинах, но, откровенно говоря, далеко не столь много, как о книгах. Создание, находившееся передо мной, в своей наготе и молчаливой беспомощности казалось мне еще более загадочным. Тем не менее девочка безмолвно сверлила меня горящими глазами, которые почему-то пугали меня и заставляли думать, что, допусти я хоть одно недостойное движение, касаясь ее тела, она поразит меня насмерть.
Когда я омывал следы от плети на ее теле, Дебора даже не вздрогнула.
Стефан, мне пришлось самому кормить ее с деревянной ложки. И хотя она прожевывала и глотала каждую порцию, сама ничем не помогала мне и ни к чему на столе не тянулась.
Среди ночи я проснулся, увидев во сне, как обладаю Деборой, и несказанно обрадовался, что этого не случилось наяву. Однако девочка не спала и следила за мной своими кошачьими глазами. Я тоже внимательно поглядел на нее, пытаясь разгадать ее мысли. Из незанавешенного окна лился лунный свет, а сквозь щели рамы в комнату проникал бодрящий холодный воздух. В этом бледном свете я увидел, что лицо девочки утратило прежнее безучастное выражение и теперь казалось злым и сердитым, что меня напугало. Она походила на дикого зверя, наряженного в синее платье с белым крахмальным воротником и дамскую шляпу.
Я попытался заговорить с нею по-английски, мягким, успокаивающим голосом объясняя ей, что со мною ей ничто не грозит, что я отвезу ее в такое место, где никто не станет обвинять ее в колдовстве, а люди, казнившие ее мать, сами нечестивы и жестоки.
Мои слова сильно удивили девочку, но она ни слова не сказала в ответ. Я продолжил рассказ, говоря ей, что слышал о ее матери. Ее мать была целительницей, приносившей облегчение больным. Такие люди существовали всегда, и вплоть до нынешних ужасных времен никто не называл их ведьмами. Но теперь суеверие охватило всю Европу, и если раньше людей убеждали, что человек не способен общаться с бесами, то теперь сама церковь верит в подобные вещи и разыскивает ведьм по всем городам и селениям.
Девочка вновь промолчала, но мне показалось, что лицо ее сделалось менее устрашающим, словно мои слова растопили копившийся внутри ребенка гнев. И вновь я прочел в ее взгляде недоумение и удивление.
Я рассказал ей, что принадлежу к ордену добрых людей, которые не хотят причинять зло или сжигать таких знахарок, как ее мать. Я говорил, что привезу ее в Обитель, где отнюдь не жалуют охотников на ведьм.
- Мы поедем не в Швейцарию, как я сказал там, в твоей деревне, а в Амстердам. Ты когда-нибудь слышала о нем? Это поистине великолепный город.
Казалось, что к Деборе вновь вернулась прежняя холодность. Слабая усмешка тронула ее губы, и она прошептала по-английски:
- Значит, ты не богослов. Ты лжец!
Я моментально подскочил к ней и взял ее за руку. Какое счастье, что она понимала по-английски и знала не только свой малопонятный местный диалект, ибо теперь я мог говорить с ней с большей уверенностью. Я объяснил девочке, что солгал ради ее спасения и что она должна верить в мои добрые намерения.
Но она сникла у меня на глазах, словно цветок, закрывший свои лепестки.
За весь наступивший день она не сказала мне ни слова, то же повторилось и на следующий день. Правда, теперь она ела самостоятельно и, как мне показалось, постепенно восстанавливала силы.
Когда мы добрались до Лондона и заночевали в гостинице, я проснулся от звука ее голоса. Я приподнялся на соломенном матраце, увидел, как она выглядывает из окна, и услышал, как она говорит с сильным шотландским акцентом:
- Убирайся от меня, дьявол! Я не желаю тебя больше видеть.
Когда Дебора отвернулась от окна, глаза ее блестели от слез. Свет от моей свечи ударял ей прямо в лицо, и в тот момент она казалась совсем взрослой. Дебора ничуть не удивилась, увидев, что я проснулся, ее лицо приобрело знакомое холодное выражение, она легла и повернулась к стене.
- И все-таки с кем ты говорила? - спросил я.
Она не ответила. Я сел в темноте и начал говорить с девочкой, не зная, слышит она меня или нет. Я сказал, что если она кого-то увидела, будь то призрак или дух, это еще не значит, что она видела дьявола. Кто решится сказать, чем являются эти существа? Я умолял ее рассказать о матери и о том, почему Сюзанна навлекла на себя обвинения в колдовстве. Теперь я не сомневался, что девочка унаследовала от матери определенные способности. Однако Дебора не откликнулась ни на одну мою просьбу.
Я сводил ее в баню и купил ей другое платье. Все это не вызвало у нее ни малейшего интереса. Она холодно взирала на толпы людей и проезжавшие кареты. Желая поскорее покинуть Лондон и вернуться на родину, я сменил наряд богослова на голландскую одежду, поскольку здесь она скорее могла вызвать уважение и готовность оказать мне услугу.
Но перемена в моем облике привела Дебору в состояние мрачного веселья, и она вновь окинула меня насмешливым взглядом, словно желая показать, что не сомневается в наличии у меня непристойных устремлений. Однако и сейчас, равно как и в прошлом, мои действия никоим образом не могли подтвердить ее подозрения. Но что, если она читала мои мысли и знала, что я постоянно представляю ее обнаженной - такой, какой видел, когда мыл ее тело? Я надеялся, что нет.
Мне думалось, что в новом платье Дебора выглядит просто красавицей. Более привлекательных молодых женщин мне не доводилось еще видеть. Поскольку сама она не причесывалась, я занялся ее волосами: часть заплел в косу и уложил кольцом вокруг головы, а остальным позволил локонами ниспадать на спину. Такие прически я видел у других женщин, но Дебору она превратила в настоящую красавицу с картины.
Стефан, мне невыразимо мучительно вспоминать обо всем этом, но я пишу - и не только ради пополнения наших обширных архивов, но и потому, что ночь за окном так тиха, хотя время еще не подошло к полуночи, а мое сердце нестерпимо болит. Я предпочитаю время от времени бередить раны, которые не в состоянии исцелить. Тебе не надобно принимать на веру мои слова о красоте этой женщины, ибо, уверен, ты уже видел ее портрет.
Итак, мы отправились в Амстердам, выдавая себя перед посторонними за брата и сестру из богатой голландской семьи. Я мечтал и наделся, что наш город выведет Дебору из состояния оцепенения. Она с явным интересом взирала на аккуратные, обсаженные деревьями каналы, на изящные лодки и прекрасные четырех- и пятиэтажные здания.
Величественная Обитель, стоящая у самого канала, которая была моим домом и могла стать домом для нее, вызвала у Деборы нескрываемое удивление. До сих пор это дитя видело лишь свою убогую деревушку да грязные постоялые дворы, на которых нам приходилось останавливаться на ночлег. Так что ты вполне поймешь ее чувства, когда она увидела чистые простыни и подушки в чистой голландской спальне. Она не издала ни звука, но мимолетная улыбка, скользнувшая по ее губам, стоила тысяч слов.
Я сразу же пошел к старшинам - Ремеру Францу и Петрусу Ланкастеру, которых ты прекрасно помнишь, и чистосердечно признался в содеянном.
Заливаясь слезами, я объяснил, что девочка осталась одна и потому мне пришлось взять ее с собой. У меня не было иных объяснений относительно потраченной мною изрядной суммы денег, кроме того, что я их потратил. К моему изумлению, старшины простили меня и даже пошутили, ибо знали мои потаенные секреты.
- Петир, - с улыбкой сказал Ремер, - путешествие из Шотландии было для тебя такой суровой епитимьей, что ты явно заслужил прибавку к жалованью и, возможно, более приличную комнату в нашей Обители.
Его слова сопровождались новым взрывом хохота. Да и я улыбнулся про себя, ибо даже в те мгновения при одном только воспоминании о красоте Деборы меня обуревали фантазии. Однако вскоре мое хорошее настроение развеялось, уступив место новым душевным терзаниям.
Дебора не пожелала отвечать ни на один вопрос из тех, что ей задавали. Но когда жена Ремера, которая жила в Обители всю свою жизнь, пришла к ней и дала ей вышивание и иглу, Дебора довольно сноровисто приступила к работе.
К концу недели жена Ремера и жены других наших агентов научили ее плести кружева, и она все время проводила за этим занятием, но на слова, обращенные к ней, не отвечала. Подняв голову от рукоделия, она молча обводила собравшихся долгим взглядом и вновь возвращалась к своим кружевам.
К женской части нашего ордена, к тем женщинам, которые не были женами наших агентов, а являлись исследовательницами и сами обладали определенными способностями, Дебора, похоже, питала явное отвращение. Со мною она также не желала разговаривать, но зато перестала бросать полные ненависти взгляды. Когда я предложил ей пойти погулять со мной по городу, она согласилась, и вскоре город буквально вскружил ей голову. В таверне Дебора позволила заказать ей вина, хотя ее немало удивило зрелище добропорядочных женщин, сидящих здесь за яствами и вином. Впрочем, подобное удивляет и других иностранцев, немало поездивших по свету. Я много рассказывал ей о нашем городе, о его истории, о терпимости властей к различным взглядам и мнениям. Я говорил о том, как сюда из Испании бежали евреи, спасаясь от преследований, рассказывал, что католики здесь мирно уживаются с протестантами и здесь никого не преследуют за колдовство. Я водил ее к книготорговцам и печатникам. Мы нанесли краткий визит в дом Рембрандта ван Рейна, где всегда толпились ученики и куда всегда так приятно было заходить.
Его любимая Хендрике, которой я искренне восхищался, умерла два года назад, и он жил вдвоем со своим сыном Титусом. Я предпочитал полотна, которые он писал в этот период жизни, тем, что он создавал ранее, когда находился в фаворе. Нынешние нравились мне своей странной меланхолией. Мы выпили по бокалу вина с молодыми художниками, постоянно собиравшимися в мастерской, чтобы учиться у мэтра. Здесь Рембрандт впервые обратил внимание на Дебору, хотя ее портрет он написал позже.
Моим постоянным стремлением было развлечь Дебору, отвратить ее от снедающих ее мыслей и показать ей многообразие мира, частью которого могла теперь стать и она.
Дебора хранила молчание, но я видел, что ей понравились художники. В особенности ее внимание привлекали портреты, написанные Рембрандтом, и, конечно, сам этот добрый и гениальный человек. Мы посещали множество мастерских и беседовали с другими художниками. Мы побывали у Эммануэль де Витте и у других живописцев, работавших тогда в Амстердаме. Кое-кто из них до сих пор остается другом нашего ордена. Казалось, в атмосфере мастерских Дебора отогревалась душой, и ее лицо ненадолго становилось мягким и нежным.
Однажды мы проходили мимо магазинов ювелиров, и именно тогда Дебора слегка коснулась белыми пальцами моей руки, попросив остановиться. Белые пальцы... Я пишу о них, потому что они крепко врезались мне в память. Ее тонкая кисть была совсем как у взрослой женщины, и от этого прикосновения я испытал к ней робкое желание.
Дебору очаровало зрелище мастеров, режущих и шлифующих бриллианты, расхаживающих между столами купцов и богатых клиентов, съезжавшихся со всей Европы, если не сказать - мира, чтобы купить прекрасные камни. Я очень сожалел, что из-за отсутствия денег я не мог купить для Деборы какую-нибудь красивую вещь. Жена Ремера великолепно нарядила Дебору, и купцы сразу же обращали на нее внимание и предлагали ей посмотреть их сокровища.
Взгляд Деборы упал на красивый бразильский изумруд, оправленный в золото, который показывали какому-то богатому англичанину. Когда англичанин отказался от камня из-за высокой цены, Дебора присела к столу, чтобы получше рассмотреть драгоценность, словно была в состоянии ее купить или у меня имелось для этого достаточно денег. Казалось, она впала в транс, глядя на великолепный камень прямоугольной формы и созерцая филигрань старинного золота Затем Дебора по-английски осведомилась о цене камня и даже не глазом не моргнула, услышав ответ.
Я заверил купца, что, поскольку дама выражает явное желание приобрести изумруд, мы приобретем его, как только обсудим это со всех сторон. Улыбаясь, я повел Дебору к выходу. Мне было грустно, ибо я был не в состоянии купить столь дорогую вещь.
Когда мы возвращались по набережной обратно, Дебора сказала мне:
- Не грусти. Разве ты виноват, что у тебя нет денег?
Она в первый раз улыбнулась мне и сжала мою руку. У меня едва сердце не выскочило от радости, но Дебора вновь сделалась молчаливой и холодной и более не произнесла ни слова.
Я обо всем рассказал Ремеру. Тот ответил, что, хотя у нас не дают обет безбрачия, я вел себя самым благородным образом, чего от меня и ожидали. Теперь же он посоветовал мне вплотную заняться английским языком, ибо я по-прежнему отвратительно писал по-английски, и тем самым загрузить свой ум.
На седьмой день после появления Деборы в Обители из поездки в Харлем вернулась одна из наших агентов. Ты слышал об этой женщине и достаточно изучал ее записи, хотя ее самой давно уже нет в живых. Она ездила навестить своего брата, весьма заурядного человека, но ее саму никак нельзя было назвать таковой, ибо она была сильной ведьмой. Я говорю о Гертруде ван Стольк. Рассказав Гертруде про Дебору, ее попросили побеседовать с девочкой и попробовать прочесть ее мысли.
- Она не желает говорить нам, умеет ли читать и писать, - объяснил Ремер Гертруде. - Она вообще ничего не рассказывает, и мы не можем понять, насколько ей удается проникнуть в наши мысли и узнать наши намерения, а потому не можем решить, как действовать дальше. Интуитивно мы чувствуем, что она обладает способностями, но уверенности в том нет. Дебора прячет от нас свой разум.
Гертруда сразу же пошла к ней, но Дебора, едва заслышав шаги женщины, вскочила с табурета, опрокинула его, швырнула на пол рукоделие и встала, плотно прижавшись к стене. Она окинула Гертруду взглядом, полным ненависти, и стала царапать пальцами стены, словно желая пройти сквозь них. Наконец она нашла дверь и побежала вниз, прямо на улицу.
Мы с Ремером догнали ее и стали успокаивать, говоря, что никто не собирается причинять ей зло. Наконец Ремер сказал:
- Мы должны разрушить молчание этой девочки.
В это время Гертруда подала мне записку, в которой торопливым почерком было написано по-латыни: "Девочка - сильная ведьма". Я молча передал записку Ремеру.
Мы уговорили Дебору пройти с нами в кабинет Ремера - большую, заставленную мебелью комнату. Тебе она хорошо известна, ибо с некоторых пор этот кабинет занимаешь ты сам. В то время комната была полна часов, которые Ремер очень любил. Теперь эти часы находятся в разных помещениях дома.
Ремер всегда держал окна, выходившие на канал, открытыми, и городской шум свободно вливался к кабинет. Отчасти это было даже приятно. Ремер привел девочку в залитое солнцем помещение, попросил сесть и успокоиться. Дебора прислушалась к ею просьбе и устремила на него изможденный, полный боли взгляд.
Полный боли... Я сам был тогда терзаем такой душевной мукой, что слезы могли в любую секунду хлынуть из глаз. Маска безучастности исчезла с лица Деборы, губы задрожали, и она произнесла:
- Кто вы такие? Ради Бога, чего вы от меня хотите?
- Дебора, дитя мое, - ласковым тоном обратился к ней Ремер, - наберись терпения и выслушай то, что я тебе расскажу. Все это время мы стремились узнать, насколько ты способна понимать.
- Уж то, что меня окружает, я сумею понять! - с ненавистью ответила она.
Грудь ее вздымалась, щеки пылали, а вибрирующий голос был скорее голосом взрослой женщины. Она действительно походила в тот момент на зрелую женщину, твердую и холодную внутри, ставшую желчной от всех ужасов, которые ей довелось увидеть. "Куда делась нежная, испуганная девочка?" - лихорадочно думал я. Дебора повернулась и метнула полный ненависти взгляд на меня, потом снова на Ремера, Тот был сильно встревожен. Таким я его еще не видел, Но Ремер быстро овладел собой и заговорил снова:
- Мы являемся орденом исследователей, и наша цель состоит в изучении тех, кто обладает необычными способностями и силами - такими, например, какими обладала твоя мать. Те, кто считает их исходящими от дьявола, ошибается. Возможно, и ты тоже наделена подобными силами. Твоя мать исцеляла больных. Дитя мое, такая сила не может происходить от дьявола. Видишь эти книги? Они полны рассказов о подобных людях. В одних местах их называли чародеями, в других ведьмами. Но дьявол здесь абсолютно ни при чем. Если ты обладаешь такими же силами, доверься нам, и мы научим тебя ими пользоваться.
Ремер говорил долго, рассказывая Деборе, как мы помогали ведьмам избегнуть казни и как потом они приезжали сюда и в безопасности жили у нас. Он даже рассказал ей о двух женщинах из ордена - сильных духовидицах, а также о Гертруде, которая силой своего разума могла заставить дрожать стекла в окнах.
Глаза Деборы расширились, но лицо оставалось каменным. Руки сжимали подлокотники кресла. Она наклонила голову и остановила испытующий взгляд на Ремере. На ее лице вновь появилось выражение ненависти.
- Петир, она читает наши мысли, но прячет от нас свои, - шепнул мне Ремер.
Он словно вызывал ее на разговор, но Дебора по-прежнему молчала.
- Дитя, - продолжал Ремер, - то, что тебе довелось увидеть, - это ужасно. Но ты, конечно же, не веришь обвинениям против твоей матери. Пожалуйста, расскажи нам, с кем ты говорила ночью там, в гостинице, когда Петир услышал тебя? Если ты способна видеть духов, расскажи нам об этом. Мы никогда не сделаем тебе ничего дурного.
Ответа не было.
- Дитя, - настаивал он, - позволь показать тебе мои способности. Они не исходят от сатаны, и мне не надо призывать его. Я не верю в сатану, дитя мое. А теперь посмотри на часы, которые тебя окружают, - на те высокие напольные часы и на часы с маятником, что слева от тебя, на каминные часы и, наконец, на стоящие вон на том столе.
Дебора посмотрела на все указанные им часы, что в сильной мере успокоило нас; по крайней мере, она понимала, о чем шла речь. Затем она оцепенело глядела, как Ремер без какого-либо видимого физического движения заставил все часы разом остановиться. Разноголосое тиканье, наполнявшее комнату, смолкло, и воцарилась тишина. Она была настолько глубокой, что, казалось, своей силой заглушала даже звуки, долетавшие сюда с канала.
- Дитя, доверься нам, ибо мы тоже обладаем схожими силами, - сказал Ремер.
Затем, обернувшись ко мне, он велел, чтобы я силой своего разума заставил часы пойти вновь. Я закрыл глаза и мысленно приказал часам: "Пошли". Часы повиновались, и комната вновь наполнилась тиканьем.
Когда Дебора перевела взгляд с меня на Ремера, холодная недоверчивость на ее лице внезапно сменилась выражением презрения. Она вскочила с кресла и попятилась к шкафу с книгами, пристально глядя на нас с Ремером злобным взглядом.
- Ведьмы! - закричала она. - Почему ты мне не сказал? Вы здесь все ведьмы! Вы - орден сатаны.
Слезы полились по ее щекам.
- Это правда, правда, правда! - всхлипывая, твердила она.
Она обхватила свою грудь руками и в ярости плюнула в нашу сторону. Никакие наши слова не могли ее успокоить.
- Мы все прокляты! А вы спрятались здесь, в этом городе ведьм, где вас не могут сжечь! - кричала она сквозь слезы. - Да, умные ведьмы, очень умные ведьмы в доме дьявола!
- Послушай, дитя! - вскричал Ремер. - Мы никоим образом не связаны с дьяволом. Мы стремимся понять то, что другие отрицают.
- Дебора! - крикнул я. - Забудь все лживые бредни, которые вбивали тебе в голову. В Амстердаме тебе не грозит опасность! Подумай о своей матери. Что она говорила и что делала до того, как ее пытали и мучениями заставили повторить всю эту дикость?
Этого ни в коем случае нельзя было говорить! Тогда я не знал об этом, Стефан. Я не мог знать. Только когда лицо Деборы перекосилось и она зажала уши руками, я осознал свою ошибку. Ее мать верила, что она творит зло!
Затем из дрожащих губ Деборы понеслись проклятия.
- Нечестивцы, вот вы кто! Ведьмы, вот вы кто! Забавляетесь, останавливая часы? Ну так я вам покажу, на что способен дьявол, когда его призывает ведьма!
Дебора встала в самый центр комнаты, вскинула голову и, словно вглядываясь в голубое небо за окном, закричала:
- Иди же сюда, мой Лэшер, покажи этим жалким ведьмам силу великой ведьмы и ее дьявола. Сломай же эти часы раз и навсегда!
В ту же секунду за окном появилась большая темная туча, словно дух, которого призывала Дебора, сжимался, чтобы явить свою силу внутри комнаты.
Задрожало тонкое стекло на циферблатах часов, искусно склеенные деревянные футляры стали разваливаться, а изнутри посыпались пружины и колесики. Часы, стоявшие на камине и на столе, упали на пол, а вслед за ними с грохотом рухнули высокие напольные часы.
Ремер перепугался, ибо он редко видел духа такой силы. Мы не могли не ощущать присутствия в комнате этого невидимого существа. Проносясь мимо нас, оно раздувало нашу одежду и касалось нас своими невидимыми щупальцами, подчиняясь приказам ведьмы.
- Проваливайте в ад. Я не буду вашей ведьмой! - закричала Дебора.
Вокруг нас начали падать книги, а Дебора вновь убежала. Дверь за ней с шумом захлопнулась и, сколько мы ни пытались ее открыть, не поддавалась нашим усилиям.
Но дух исчез, и нам было нечего бояться его новых буйств. Наступила тишина, но прошло много времени, прежде чем дверь открылась снова. Мы выбежали на улицу и обнаружили, что Дебора уже давно покинула дом.
Как ты знаешь, Стефан, Амстердам в то время был одним из крупнейших городов Европы, с населением сто пятьдесят тысяч человек, а может, и больше. Дебора просто исчезла. Все наши расспросы о ней в борделях и тавернах были бесплодны. Мы даже обратились к самой богатой амстердамской проститутке - "герцогине Анне", ибо существовала большая вероятность, что красивая девочка вроде Деборы могла найти прибежище именно там. Анна, как всегда, была рада видеть нас и побеседовать за бокалом доброго вина, но она ничего не знала о таинственной девочке.
Я пребывал в таком расстройстве, что мог лишь лежать, закрыв лицо руками, и плакать, хотя все утешали меня, уверяли, что я веду себя безрассудно, а Гертруда поклялась, что отыщет "девчонку".
Ремер сказал, что я должен описать произошедшее с Деборой как часть моей исследовательской работы. Но признаюсь тебе, Стефан, составленный мною отчет был весьма жалким и неполным, почему я и не просил тебя обращаться к этим старым записям. Если по воле Господней я вернусь в Амстердам, то заменю их более живыми и подробными воспоминаниями.
Но продолжаю... Где-то через две недели после только что описанных событий ко мне пришел один молодой ученик Рембрандта, недавно приехавший в Амстердам из Утрехта, и рассказал, что девочка, которую я разыскиваю повсюду, ныне живет у старого портретиста Роэланта. Этого человека знали только по имени. В молодости он много лет учился в Италии. К нему по-прежнему толпой стекались заказчики, хотя старик был крайне болен, немощен и не мог расплатиться с долгами.
Возможно, ты не помнишь Роэланта, Стефан. Позволь тебе рассказать, что он был замечательным живописцем, чьи портреты составили бы славу и для Караваджо, и если бы не болезнь, которая не по возрасту рано поразила его кости и скрючила пальцы, он, возможно, снискал бы больше почестей, чем имел.
Этот добрый человек давно овдовел и жил с тремя сыновьями.
Я тут же отправился к Роэланту, поскольку был знаком с ним и он всегда радушно принимал меня, но в этот раз дверь захлопнулась перед самым моим носом. Роэлант заявил, что у него нет времени для общения с "учеными безумцами", как он назвал нас. Он был разгорячен и предупредил меня, что даже в Амстердаме на таких, как мы, управа найдется.
Ремер велел мне на какое-то время оставить все как есть. Ты же знаешь, Стефан, мы выживаем, поскольку избегаем огласки. И потому мы затаились. Однако вскоре нам стало известно, что Роэлант уплатил все свои давние и многочисленные долги и теперь он и его дети от первой жены ходят в прекрасных, исключительно богатых одеждах.
Было сказано, что некто Дебора, шотландская девушка редкой красоты, которую он взял для воспитания сыновей, приготовила для его больных пальцев какую-то мазь, и это снадобье вернуло им былую живость и подвижность, в результате чего Роэлант снова смог взяться за кисть. Ходили слухи, что ему хорошо платят за новые портреты. Но знаешь, Стефан, чтобы заработать деньги на оплату богатых нарядов и изысканного убранства дома, ему пришлось бы писать в день по три-четыре портрета.
А потом поползли слухи, что эта шотландская девушка богата, что она внебрачная дочь одного шотландского аристократа, и хотя отец не мог признать ее официально, он в изобилии посылал ей деньги, которыми Дебора делилась с добрым Роэлантом, приютившим ее.
Я ломал голову над тем, кем же мог быть этот аристократ? Владелец громадного угрюмого замка, возвышавшегося, словно груда скал, над долиной, откуда я вывез Дебору, "зачатую в веселье", босую, грязную, насмерть перепуганную ударами плетью и не способную даже самостоятельно есть? Ну и легенда, ничего не скажешь!
Мы с Ремером с тревогой следили за всеми этими событиями, ибо тебе хорошо известно основание, на котором строится наше правило: никогда не использовать свои способности ради выгоды. Мы задавались вопросом: как еще могло появиться все это благосостояние, если не стараниями того духа, который учинил погром в кабинете Ремера и сломал часы, выполняя повеление Деборы?
Теперь в доме Роэланта царил достаток. Не прошло и года, как старик женился на Деборе. Но еще за два месяца до свадьбы великий Рембрандт написал ее портрет. Через месяц после бракосочетания портрет был выставлен в гостиной Роэланта на всеобщее обозрение.
На портрете Дебора была запечатлена с тем самым изумрудом на шее, который тогда столь сильно завладел ее помыслами. Она давно уже купила драгоценный камень, а вместе с ним и все другие драгоценности, привлекшие ее внимание, не говоря уже о золотой и серебряной посуде. Помимо этого Дебора приобрела полотна Рембрандта, Халса и Юдифи Лейстер, творчеством которой она тоже восхищалась.
Под конец я не выдержал. Дом был открыт для обозрения написанного Рембрандтом портрета, которым Роэлант заслуженно гордился. И когда я переступил порог, старый художник не помешал мне войти. Наоборот, он, хромая и опираясь на палку, подошел ко мне и предложил бокал вина. Роэлант указал мне на свою возлюбленную Дебору, сидевшую в библиотеке и занимавшуюся с учителем. Она выразила желание научиться читать и писать по-латыни и по-французски. По словам Роэланта, его поражала быстрота ее обучения. С недавнего времени Дебора читала сочинения Анны Марии ван Схурман, утверждавшей, что женщины столь же способны к учению, как и мужчины.
Казалось, радость Роэланта плещет через край.
Когда я увидел Дебору, я усомнился, что знаю ее истинный возраст. Украшенная драгоценностями, наряженная в зеленый бархат, она выглядела молодой женщиной лет семнадцати. Пышные рукава, такие же пышные юбки, а в волосах - зеленая лента с атласными розочками. Глаза Деборы отражали цвет ткани и тоже казались зелеными. Меня пронзила мысль, что и сам Роэлант не знает, насколько она молода. С моих губ не слетело ни слова, которое бы повторяло лживые россказни, связанные с ее именем. Я стоял, пронзенный ее красотой, словно меня вдруг поразила молния. Когда же Дебора подняла голову и улыбнулась, фатальный удар был нанесен прямо в мое сердце.
Надо уходить отсюда, подумал я и стал допивать вино. Однако Дебора, тихо улыбаясь, подошла ко мне, взяла за руки и сказала:
- Петир, идем со мной.
С этими словами она повела меня в комнатку, уставленную шкафами, где хранилось белье.
Каким лоском и грацией теперь обладала она. Едва ли у придворной дамы это получилось бы лучше. Но когда я подумал об этом, заодно мне вспомнилось и то, как я увидел Дебору в телеге на проселочной дороге, и какой маленькой принцессой она тогда мне показалась.
Тем не менее с тех пор Дебора изменилась во всем. В тусклом свете, проникавшем в кладовую, я смог подробно рассмотреть ее и увидел перед собой полную сил, благоухающую духами молодую женщину с румянцем на щеках. На ее высокой, полной груди красовался все тот же крупный бразильский изумруд в золотой оправе.
- Почему же ты не рассказал всем подряд то, что знаешь обо мне? - спросила она, словно не знала ответа.
- Дебора, мы тебе рассказали правду о нас. Мы лишь хотели предложить тебе кров и наши знания о тех силах, которыми ты обладаешь. Приходи к нам, как только тебе этого захочется.
Она рассмеялась.
- Ты глупец, Петир, но ты вытащил меня из мрака и нищеты и привез в это чудесное место.
Она запустила руку в потайной карман своей пышной юбки и достала горсть изумрудов и рубинов.
- Возьми их, Петир.
Я отпрянул и покачал головой.
- Вы говорите, что не связаны с дьяволом, - сказала она. - А ваш главный утверждает, что он даже не верит в сатану. Помнишь его слова? Но тогда в какого Бога и какую церковь вы верите, если должны жить, словно монахи, в своем пристанище, зарывшись в книги и совсем не зная мирских наслаждений? Петир, почему ты не овладел мной на постоялом дворе, когда у тебя была возможность? Ты ведь так сильно хотел меня. Прими мою благодарность, ибо это все, что я могу дать тебе сейчас. И еще эти камешки, которые сделают тебя богатым. Тебе более не придется зависеть от своих монашествующих братьев. Ну, протяни же руку!
- Дебора, как у тебя оказались эти камни? - шепотом спросил я. - Что, если тебя обвинят в их краже?
- Мой дьявол слишком умен для этого, Петир. Эти камни прибыли издалека. Чтобы заполучить их, мне нужно было лишь попросить об этом. Всего лишь за горстку таких камней, поток которых никогда не иссякает, я купила изумруд, который ты видишь на моей шее. На обратной стороне, на золотой оправе вырезано имя моего дьявола. Но ты знаешь его имя. Предостерегаю тебя, Петир, не вздумай когда-либо вызывать его, ибо он служит лишь мне и уничтожит всякого, кто вознамерится, повелевать им через данное ему имя.
- Дебора, возвращайся к нам, - умолял я. - Если желаешь, всего на день, на несколько часов. Приходи поговорить с нами, когда муж тебе позволит. Этот твой дух не дьявол, но он могуществен и способен творить злые дела из-за безрассудства или ради шалости, что свойственно духам. Дебора, ты должна знать, что общение с ним отнюдь не игра!
Однако, насколько я мог видеть, ее мысли были далеки от подобных опасений.
Я не оставил своих попыток. Я рассказал ей о первом и наиглавнейшем правиле нашего ордена: никто, какими бы силами он ни обладал, не повелевает духами ради собственной выгоды.
- Дебора, в мире существует древнее правило, оно известно всем колдунам и тем, кто обращается к невидимым силам. Всякий, кто стремится использовать эти силы для злых целей, не может не навлечь на себя погибель.
- Петир, но почему обязательно для злых целей? - спросила она, словно мы с нею были одинакового возраста. - Подумай о том, что ты говоришь! Богатство не является злом! Кому вредит то, что мой дьявол приносит мне? В доме Роэланта от этого всем только польза.
- Дебора, твои действия опасны! Чем больше ты общаешься с этим существом, тем сильнее оно становится.
Дебора не дала мне договорить. Теперь на ее лице читалось презрение. Она вновь настаивала, чтобы я взял камни, а после многоочередного отказа напрямик объявила мне, что я отъявленный глупец, ибо не знаю, как пользоваться своими силами. Потом она поблагодарила меня за то, что я привез ее в такой превосходный для ведьм город, и, зло улыбнувшись, рассмеялась.
- Дебора, - сказал я, - мы не верим в сатану, но мы верим в зло, а зло есть все, что несет вред человечеству. Умоляю тебя, берегись этого духа. Не верь тому, что он тебе рассказывает о себе и своих намерениях. Никто не знает, чем на самом деле являются эти бестии.
- Замолчи, Петир, ты сердишь меня. Что заставляет тебя думать, будто этот дух что-то мне рассказывает? Это я разговариваю с ним! Раскрой трактаты по демонологии, Петир, эти старые книги, написанные безумными церковниками. В них содержится больше знаний о том, как повелевать существами из невидимого мира, чем можешь себе представить. Я видела такие книги у вас на полках. Я смогла прочитать по-латыни лишь одно слово: "демонология", поскольку прежде мне уже попадались подобные труды.
Книги полны правды и лжи, о чем я и сказал Деборе. С грустью я отодвинулся от нее. Она вновь потребовала, чтобы я взял камни. Я отказывался. Тогда она высыпала их ко мне в карман и прижалась своими жаркими губами к моей щеке. С тем и покинул их дом.
После этого Ремер запретил мне видеться с Деборой. Я никогда не спрашивал, что он сделал с драгоценными камнями. Обширные хранилища драгоценностей Таламаски никогда меня особо не занимали. Я знал лишь одно, что знаю и по сей день: мои долги оплачивались, мне покупалась одежда и в моих карманах имелась нужная мне сумма денег.
Даже когда Роэлант заболел, а это, Стефан, не было делом ее рук, мне не разрешили вновь увидеться с Деборой.
Но странным было то, что очень часто я видел ее в самых неожиданных местах, либо одну, либо с кем-то из сыновей Роэланта. Дебора наблюдала за мной издали. Я встречал ее на шумных улицах, а однажды она прошла мимо дома Таламаски, под моим окном. Когда я зашел навестить Рембрандта ван Рейна, я увидел Дебору рядом с Роэлантом. Она сидела за шитьем и искоса поглядывала на меня.
Вообрази себе, Стефан, как я страдал. Но Ремер запретил мне ходить к ней. И Гертруда без конца предупреждала меня о том, что злые силы Деборы слишком возрастут и ей будет с ними не совладать.
За месяц до смерти Роэланта в его доме поселилась молодая и исключительно талантливая художница Юдифь де Вильде. После его смерти эта женщина осталась там вместе со своим престарелым отцом, Антуаном де Вильде.
Братья Роэланта забрали его сыновей к себе в деревню, а юная вдова Дебора и Юдифь де Вильде теперь вдвоем правили домом, с большой заботой относясь к старику, но ведя веселую и полную разнообразия жизнь. С утра до вечера комнаты были открыты для писателей, поэтов, ученых и художников, которым нравилось сюда приходить. Помимо них приходили ученики Юдифи, восхищавшиеся ее талантом, равным таланту художника-мужчины. Действительно, в мастерстве она не уступала мужчинам и наравне с ними входила в Гильдию Святого Луки.
Повинуясь запрету Ремера, я не мог туда прийти. Но я часто проходил мимо и клянусь тебе: если я задерживался там достаточно долго, Дебора непременно появлялась в окне верхнего этажа - тень за стеклом. Иногда я видел не более чем отблеск зеленого изумруда, а порою она открывала окно и безуспешно манила меня зайти.
Ремер решил навестить ее сам, но Дебора лишь указала ему на дверь.
- Она думает, будто знает больше, нежели мы, - с грустью говорил он потом. - На самом деле она ничего не знает, иначе не играла бы с этим существом. В этом всегда кроется ошибка колдуний. Они воображают, что обладают полной властью над невидимыми силами, выполняющими их желания, тогда как, по правде говоря, это совсем не так. А что происходит с ее волей, совестью, устремлениями? До чего же это существо портит ее! Петир, оно действительно очень опасно.
- Скажи, Ремер, а смог бы я вызвать подобного духа, если бы захотел? - спросил я.
- Заранее это неизвестно. Возможно, если бы ты постарался, то смог бы. Но скорее всего, вызвав его, ты не смог бы от него избавиться. Здесь-то и кроется эта старая западня. Петир, я никогда не благословлю тебя на вызывание духов. Ты слышишь, что я говорю?
- Да, Ремер, - ответил я со своим обычным послушанием.
Но он знал, что мое сердце было поколеблено и завоевано Деборой, словно она околдовала меня. В действительности же оно не было околдовано, оно было сильнее, чем прежде.
- Теперь мы не в силах помочь этой женщине, - заявил Ремер. - Так что обрати свой ум на другие занятия.
Я изо всех сил старался подчиняться его приказу. Тем не менее я не мог не знать, что к Деборе сватаются многочисленные иностранцы знатного происхождения. Благосостояние ее было таким обширным и прочным, что никому и в голову не приходило спросить о его источнике или поинтересоваться, а всегда ли она была богата. Обучение Деборы продвигалось с большой скоростью, она была всецело предана Юдифи де Вильде и ее отцу и, позволяя появляться в своем доме различным претендентам на ее руку, выходить замуж не торопилась.
Кончилось тем, что один из женихов увез ее!
Я так и не знал ни того, за кого она вышла замуж, ни где происходило бракосочетание. Я видел Дебору только один раз, и тогда я не знал того, что знаю сейчас. Возможно, то была ее последняя ночь перед отъездом из Амстердама.
Я был разбужен посреди ночи каким-то звуком, раздавшимся со стороны окна. Я сообразил, что это равномерное постукивание по стеклу не могло быть природным звуком. Я встал и подошел к окну, чтобы посмотреть, не забрался ли на крышу какой-нибудь сорванец или мошенник. Как-никак, моя комната находилась на пятом этаже, поскольку в ордене я был лишь немногим старше обычного мальчишки, отчего располагал скромным, но очень уютным жильем.
Окно было заперто и не носило следов повреждения. Но внизу, на набережной канала, стояла одинокая женская фигура в черном одеянии, которая, как мне показалось, пристально вглядывалась в мое окно. Когда я открыл его, женщина рукой сделала мне знак, чтобы я спускался.
Я знал, что это Дебора. Но у меня внутри все ходило ходуном, словно в мою комнату проник некий суккуб, стащил с меня одеяло и принялся терзать мое тело.
Чтобы не нарваться на расспросы, я тихо выскользнул на улицу. Дебора все так же стояла, ожидая меня, и зеленый изумруд на ее шее мигал, будто громадный глаз. Она повела меня по боковым улочкам к себе домой.
Тут, Стефан, мне показалось, что я сплю. Но я совсем не хотел, чтобы этот сон окончился. Рядом с Деборой я не увидел ни служанки, ни лакея. Она пришла ко мне одна, что, должен заметить, ночью в Амстердаме не столь опасно, как может быть где-либо в другом месте. Однако этого оказалось достаточно, чтобы во мне забурлила кровь: видеть Дебору настолько незащищенной, такой решительной, таинственной, цепляющейся за мой рукав и умоляющей меня идти быстрее.
Ах, до чего же богатой была обстановка в ее доме, какими толстыми были ее многочисленные ковры и какими красивыми - паркетные полы. Пройдя мимо предметов из серебра и тонкого фарфора, стоявших за сверкающими стеклами шкафов, она повлекла меня наверх, в ее спальню, где стояла кровать, покрытая зеленым бархатом.
- Петир, завтра я выхожу замуж, - сказала она.
- Тогда зачем ты привела меня сюда? - спросил я. Но, Стефан, меня трясло от желания. Когда Дебора расстегнула свою верхнюю одежду и сбросила ее на пол и я увидел ее полные груди, стянутые плотными кружевами платья, мне до безумия захотелось их коснуться, хотя я не двинулся с места. Меня подогревало даже зрелище ее плотно затянутой талии, белой шеи и круглых плеч. Не было ни единой частички ее тела, которой бы я не жаждал. Я был как неистовый зверь в клетке.
- Петир, - произнесла Дебора, глядя мне в глаза. - Я знаю, что ты отдал камни своему ордену и ничего не оставил себе. Так позволь мне сейчас дать тебе то, чего тебе хотелось во время нашего долгого путешествия сюда и что по своей большой деликатности ты не взял тогда.
- Но, Дебора, почему ты это делаешь? - спросил я, намереваясь не давать ей ни малейшего повода.
В ее глазах застыла боль, и я видел, что она сильно расстроена.
- Потому что я этого хочу, Петир, - вдруг сказала она и, обвив меня руками, стала целовать. - Оставь Таламаску, Петир, и уедем со мной. Будь моим мужем, и я не выйду за того человека.
- И все же почему тебе хочется этого от меня? - снова спросил я.
Она грустно и горестно засмеялась.
- Мне очень недостает твоего понимания, Петир. Мне недостает того, от кого мне не нужно ничего скрывать. Мы ведьмы, Петир, принадлежим ли мы Богу или дьяволу. Мы с тобой оба ведьмы.
О, как блеснули ее глаза, когда она произносила эти слова, каким явным был ее триумф и вместе с тем - каким горьким. На мгновение Дебора плотно стиснула зубы. Потом она протянула руки и погладила мне лицо и шею, отчего мое неистовство только возросло.
- Ты же знаешь, что хочешь меня, Петир, как всегда это знал. Тогда почему бы тебе не решиться? Пойдем со мной. Если Таламаска не отпустит тебя, мы покинем Амстердам. Мы исчезнем вместе. Нет ничего, что я не могла бы сделать для тебя. Я дам тебе все, только будь со мной и позволь мне быть рядом и больше не бояться. С тобой я могу говорить о том, кто я и что случилось с моей матерью. Тебе, Петир, я могу рассказать обо всем, что тревожит меня, и тебя я никогда не испугаюсь.
При этих словах ее лицо погрустнело и из глаз полились слезы.
- Мой молодой муж красив. В нем есть все, о чем я мечтала, когда сидела, чумазая и босоногая, на, пороге своей хижины. Он - граф, который возвращался к себе в замок. Теперь он повезет туда меня, хотя его замок и в другой стране. Я как будто попала в одну из сказок, которые рассказывала моя мать. Я буду графиней, и сказка превратится в быль.
- Но знаешь, Петир, я одновременно люблю и не люблю его. Ты - первый мужчина, которого я полюбила. Ты привез меня сюда. Ты видел костер, в пламени которого погибла моя мать. Ты отмыл меня, кормил и одевал, когда я была не в состоянии делать это сама.
Я оставил всякую надежду покинуть эту комнату, не овладев Деборой. Я это знал. Однако я был настолько заворожен малейшим движением ее ресниц или крошечной ямочкой на щеке, что позволил Деборе увлечь меня не на кровать, а на ковер перед маленьким камином. Здесь, в тепле и мерцающем свете поленьев, она начала рассказывать мне о своих горестях.
- Мое прошлое кажется мне теперь призрачным, - тихо плача, говорила Дебора, и ее глаза широко раскрылись от удивления. - Петир, неужели я когда-то жила в таком месте? Неужели я видела, как умирает моя мать?
- Дебора, не стоит вспоминать о том, что случилось, - сказал я. - Пусть картины прошлого рассеются.
- А ты помнишь, как впервые заговорил со мной и сказал, что моя мать не делала зла, но зато другие причинили ей зло? Почему ты был тогда в этом уверен?
- Да была ли она ведьмой, и вообще, что такое ведьма?
- Эх, Петир, я помню, как ходила с нею безлунными ночами в поля, туда, где стояли камни.
- И что там случилось, моя дорогая? - нетерпеливо спросил я. - уж не появился ли дьявол с раздвоенными копытами?
Дебора покачала толовой, сделав мне знак лежать тихо, слушать ее и не перебивать.
- Петир, представляешь, черной магии мою мать научил один судья, который судил ведьм! Мать мне показывала его книгу. Он оказался в нашей деревне проездом, когда я была совсем маленькой и еще не умела ходить. Судья пришел в нашу хижину, чтобы мать вылечила ему порез на руке. Потом они сели с матерью у очага, и этот человек стал рассказывать ей обо всех местах, где он побывал по делам службы, и о ведьмах, которых сжег. "Будь осторожна, дитя мое", - сказал судья матери, а затем вытащил из кожаной сумки свою злую книгу. Она называлась "Демонология". Он читал ее моей матери, поскольку она не умела читать ни по-латыни, ни на каком-либо другом языке. Судья поднес книгу поближе к свету очага, чтобы мать смогла получше разглядеть имевшиеся там картинки.
Час за часом судья рассказывал моей матери обо всех этих вещах: что делали ведьмы и что они способны делать. "Будь осторожна, дитя мое, - приговаривал он при этом, - дабы дьявол не искусил тебя, поскольку дьявол любит повитух и знахарок". С этими словами он переворачивал страницу.
В ту ночь он лег вместе с матерью и рассказывал ей о домах пыток, о кострах и о криках обреченных. Покидая наш дом, он еще раз произнес на прощание: "Будь осторожна, дитя мое".
Потом обо всем этом мать рассказала мне. Тогда мне было шесть или семь лет. Мы сидели вдвоем у кухонного очага. "А теперь пойдем, - сказала мне мать, - и ты увидишь". И мы пошли в поле, ощупью пробираясь к камням. Там мы встали в самую середину круга и замерли, чтобы почувствовать ветер.
Вокруг - ни звука в ночи. Ни искорки света. Ни звезды на небе, чтобы увидеть башни замка или далекую водную гладь Лох-Доннелейт.
Я слышала, как мать, держа меня за руку, что-то бормочет. Потом мы вместе танцевали, двигаясь небольшими кругами. Бормотание матери становилось все громче. Потом она стала произносить латинские слова, призывая демона, и, наконец, широко раскинула руки и закричала, чтобы он приходил.
Ночь оставалась такой же тихой. В ответ не раздалось ни звука. Я крепче ухватилась за ее юбки и вцепилась в ее холодную руку. Потом я почувствовала, как что-то движется по лугу, похожее на легкий ветерок. Этот ветер начал собираться вокруг нас. Я ощутила, как он коснулся моих волос и затылка. Он обволакивал нас со всех сторон, струями воздуха. И вдруг я услышала, как "ветер" заговорил, только не словами, но я все равно отчетливо разобрала: "Я здесь, Сюзанна!"
О, как радостно смеялась моя мать, как она плясала. Словно девчонка, она трясла руками, опять смеялась и отбрасывала назад свои волосы. "Ты его видишь, доченька?" - спросила она меня. Я ответила, что чувствую его совсем близко.
Здесь он снова заговорил: "Назови меня моим именем, Сюзанна".
"Лэшер, - ответила мать, - ибо ветер, который ты посылаешь, как плетью, хлещет по траве и, как плетью, сшибает листья с деревьев. Иди же, мой Лэшер, устрой бурю над Доннелейтом! А я буду знать, что я - могущественная ведьма и что ты это делаешь ради моей любви!"
Когда мы добрались до нашей хижины, ветер завывал над полями и в нашей трубе. Мы сели у огня, смеясь вместе, точно двое детишек. "Видишь, видишь, я это сделала", - шептала мать. Заглянув в ее глаза, я увидела то, что видела прежде и видела потом, вплоть до последнего часа ее мучений и боли: глаза простушки, шаловливой девчонки, прикрывшей ладонью смеющееся лицо, а в другой зажавшей украденный леденец. Петир, для нее это была игра. Игра!
- Я понимаю, моя любимая, - ответил я.
- А теперь давай, скажи мне, что сатаны не существует. Скажи, что это не он приходил во тьме, дабы провозгласить ведьму из Доннелейта, а затем повести ее на костер! Не кто иной, как Лэшер, находил матери вещи, которые теряли другие люди. Это он приносил ей золото, которое потом у нее забрали. Лэшер, кто же еще, сообщал матери тайны супружеских измен, которые она затем раскрывала ушам любопытных односельчан. И именно Лэшер обрушил град на голову молочницы, повздорившей с моей матерью. Он вместо матери наказывал ее обидчиков, благодаря чему все узнали о ее силе! Но мать не могла наставлять Лэшера. Она не знала, как использовать его. И подобно ребенку, играющему с зажженной свечой, она зажгла тот самый огонь, который спалил ее дотла.
- Дебора, не сделай той же ошибки! - прошептал я, целуя ее лицо. - Никто не может наставить демона, ибо так обстоят дела с невидимыми силами.
- Не совсем так, - прошептала в ответ Дебора, - и здесь вы сильно ошибаетесь. Но не бойся за меня, Петир. Я не такая, как моя мать. Со мной такого не будет.
Потом мы молча сели у камина. Я не думал, что ей захочется приблизиться к огню, и, когда она прислонилась лбом к камням, располагавшимся над очагом, я вновь поцеловал Дебору в ее нежную щеку и откинул назад длинные, свободные пряди ее влажных черных волос.
- Петир, - вновь заговорила она, - я никогда не буду жить в голоде и грязи, как жила моя мать. Я никогда не окажусь во власти глупых людей.
- Не выходи замуж, Дебора. Не делай этого! Идем со мной. Пойдем в Таламаску, и мы вместе раскроем природу этого существа...
- Нет, Петир. Ты же знаешь, я не пойду.
Здесь она печально улыбнулась.
- Это ты должен пойти со мной, и мы скроемся отсюда. Теперь поговори со мной своим тайным голосом, голосом внутри тебя, что способен приказывать часам остановиться или духам - прийти. И останься со мной, будь моим женихом, пусть эта ночь станет брачной ночью ведьмы.
Я начал бурно возражать, но Дебора прикрыла мне рот своей рукой, а затем и своими устами. Она продолжала целовать меня с таким жаром и очарованием, что я знал лишь одно: я должен разорвать стесняющую ее одежду и слиться с нею в постели, задернув зеленые занавески балдахина. Я хотел лишь ласкать нежное, почти детское тело с грудью и лоном взрослой женщины, которое когда-то мыл и одевал.
Зачем я терзаю себя, описывая это? Стефан, я исповедуюсь в своем старом грехе. Я рассказываю тебе все, что сделал, ибо я не в состоянии писать об этой женщине без такой исповеди. Посему продолжаю...
Никогда я не отдавался любовным утехам с таким самозабвением, Никогда я не знал такой неистовой страсти и сладостного чувства, какие узнал с Деборой.
Она считала себя ведьмой, Стефан, и потому - злой, и эти страсти были ритуалами дьявола, и она совершала их с таким неистовством Но клянусь тебе, у нее было нежное и любящее сердце, отчего она являла собой ведьму редкой по могуществу породы.
Я оставался в ее постели до самого утра, Я засыпал на ее благоуханной груди. Я постоянно плакал, словно мальчишка. С мастерством искусительницы она разбудила всю мою плоть. Дебора раскрыла мои самые потаенные страстные желания и играла с ними, удовлетворяя их. Я был ее рабом. Однако она знала, что я не останусь с нею, что мне надо возвращаться в Таламаску. Поэтому в последние часы она лежала тихо и грустно глядела в деревянный потолок балдахина, в то время как сквозь ткань занавесей начал проникать свет и постель стала нагреваться от солнца.
Я вяло оделся. Во всем христианском мире у меня не было иных желаний, кроме души Деборы и ее тела. И все же я намеревался ее покинуть. Я намеревался вернуться домой и рассказать Ремеру о том, что совершил. Я возвращался в Обитель, которая воистину стала моим убежищем, домом, заменила мне и отца и мать. Другого выбора у меня не было.
Я думал, что Дебора выгонит меня с проклятиями. Но такого не случилось. В последний раз я умолял ее остаться в Амстердаме и пойти со мной.
- Прощай, мой маленький монах, - сказала мне Дебора- Доброго тебе пути, и пусть Таламаска вознаградит тебя за то, что ты отверг во мне.
У нее полились слезы, и, прежде чем уйти, я начал с жаром целовать ее открытые руки и снова зарылся лицом в ее волосы.
- А теперь уходи, Петир, - наконец сказала Дебора- Помни меня.
Наверное, прошел день или два, прежде чем мне сказали, что Дебора уехала. Я был безутешен и лежал, заливаясь слезами. Я пытался слушать то, что говорили Ремер и Гертруда, но не понимал их слов. Насколько могу судить, они не сердились на меня, хотя я думал, что они рассердятся.
Не кто иной, как Ремер, отправился потом к Юдифи де Вильде и приобрел у нее портрет Деборы кисти Рембрандта ван Рейна, который висит в нашем доме и по сей день.
Возможно, прошло не менее года, пока ко мне вернулось телесное и душевное здоровье. С тех пор я никогда не нарушал правил Таламаски. Я стал вновь ездить по германским государствам, по Франции и даже посетил Шотландию, выполняя свою работу по спасению ведьм и делая записи об их мытарствах, чем мы всегда занимались.
Теперь, Стефан, тебе известна подлинная история Деборы. И ты знаешь, каким ударом было для меня спустя много лет узнать о трагедии графини де Монклев, оказавшись в этом укрепленном городишке, у подножья Севеннских гор, в провинции Лангедок. Узнать... что графиня - это Дебора Мэйфейр, дочь шотландской ведьмы.
Ах, если бы здешние горожане не знали, что ее мать когда-то была сожжена. Если бы в свое время юная невеста не рассказала о своих секретах будущему мужу, плача у него на груди. В моей памяти сохранилось ее лицо, когда в ту ночь она сказала мне: "Петир, с тобой я могу говорить и не бояться".
Теперь ты понимаешь, с каким страхом и отчаянием я переступил порог тюремной камеры и почему до самого последнего момента не допускал мысли, что женщина в лохмотьях, скрючившаяся на охапке соломы, может поднять голову, узнать меня, назвать по имени и в своей безвыходной ситуации полностью разрушить мое обличье.
Однако подобного не случилось.
Когда я вошел в камеру, приподняв полы своей черной сутаны, чтобы манерами походить на духовное лицо, не желающее мараться в окружающей грязи, я взглянул на нее сверху и не увидел на ее лице никаких признаков, что она узнала меня.
Тем не менее меня встревожил пристальный взгляд графини. Я тут же объявил этому старому дурню приходскому священнику, что должен расспросить ее наедине. Старик очень не хотел оставлять меня один на один с нею, однако я уверил его, что повидал немало ведьм и эта ничуть не испугает меня. Я должен задать ей множество вопросов, и, если только он соблаговолит обождать меня в священническом доме, я вскоре вернусь. Затем я достал из кармана несколько золотых монет и сказал:
- Вы должны взять это для своей церкви, ибо я знаю, что доставил вам немало хлопот.
Это решило исход дела. Старый идиот удалился.
Нужно ли говорить тебе, сколь презренны для меня были эти разговоры и убеждение священника, что я не должен остаться с графиней наедине, без стражи? Да и что я смог бы сделать для нее, если бы решился? И кому до меня удавалось подобное?
Наконец дверь за священником закрылась, и, хотя за нею слышался громкий шепот, мы были наедине. Я водрузил свечу на единственный в камере предмет мебели - деревянную скамью и изо всех сил старался не дать воли слезам, когда увидел Дебору. Я услышал ее тихий голос, почти шепот:
- Петир, неужели это ты?
- Да, Дебора, - сказал я.
- Но, надеюсь, ты пришел не затем, чтобы меня спасти? - устало спросила она.
От звука ее голоса мое сердце всколыхнулось, ибо это был тот же голос, каким она говорила тогда, в своей спальне в Амстердаме. Он лишь приобрел чуть более глубокий резонанс и, возможно, некую мрачную музыкальность, вызванную страданиями.
- Я не могу этого сделать, Дебора. Хотя я и буду пытаться, но знаю, что потерплю неудачу.
Мои слова ее не удивили, тем не менее она улыбнулась.
Снова подняв свечу, я пододвинулся к Деборе поближе и опустился на колени, встав на сено, чтобы заглянуть в ее глаза. Я увидел знакомые черты лица и прежнюю милую улыбку. Мне показалось, что это бледное, исхудавшее создание - моя прежняя Дебора, уже обратившаяся в дух и сохранившая всю свою красоту.
Она не подвинулась ко мне, но лишь вглядывалась в мое лицо, словно писала с меня портрет. Я пустился в поспешные объяснения, звучавшие слабо и жалко. Я рассказал, что не знал о ее беде, поэтому прибыл сюда один, выполняя работу для Таламаски, и с болью узнал, что она и есть та самая графиня, о которой в городе столько разговоров. Я сказал, что знаю о ее апелляциях, поданных епископу и в Парижский парламент, но тут Дебора остановила меня, махнув рукой, и сказала:
- Мне придется завтра умереть, и ты ничего не сможешь сделать.
- Одно маленькое благодеяние я смогу тебе оказать, - сказал я. - У меня есть порошок. Если его развести в воде и выпить, он вызовет у тебя оцепенение, и ты не будешь страдать, как могла бы, находясь в полном сознании. Я даже могу дать тебе такую порцию, что, если желаешь, ты сможешь покончить с собой и тем избежать пламени. Я знаю, что сумею передать тебе порошок. Старый священник глуп.
Похоже, мое предложение сильно подействовало на нее, хотя она не спешила его принимать.
- Петир, когда меня поведут на площадь, я должна находиться в ясном сознании. Хочу предостеречь тебя: покинь город раньше, чем произойдет моя казнь. Либо, если тебе нужно остаться и видеть это собственными глазами, надежно укройся в помещении и закрой ставнями окно.
- Ты говоришь о побеге, Дебора? - просил я.
Должен признать, ее слова моментально воспламенили мое воображение. Если бы только я мог спасти ее, вызвав громадную неразбериху, а затем каким-то образом увезти прочь из города. Но как это сделать?
- Нет-нет, это выше моих сил и силы того, кем я повелеваю. Духу ничего не стоит перенести небольшой камень или золотую монету прямо в руки ведьмы. Но открыть тюремные двери и совладать с вооруженной стражей? Такое невозможно.
Затем, словно позабыв о том, что говорила, Дебора дико блеснула глазами и спросила:
- Ты знаешь, что мои сыновья дали показания против меня? Что мой любимый Кретьен назвал меня, его мать, ведьмой?
- Дебора, я думаю, мальчика заставили это сделать. Хочешь, я повидаюсь с ним? Чем я здесь могу помочь?
- Ох, мой милый, добрый Петир, - сказала она, - Почему ты не послушался меня, когда я умоляла тебя уехать со мной? А все это не твоя забота. Моя.
- Что ты говоришь? Я ничуть не сомневаюсь, что ты невиновна. Если бы тебе удалось излечить твоего мужа от его недуга, никто не стал бы кричать, что ты ведьма. В ответ на мои слова Дебора покачала головой.
- Ты очень многого не знаешь в этой истории, Когда муж умер, я считала себя невиновной. Но, Петир, я провела в этой камере много долгих месяцев, думая о случившемся. А голод и боль делают разум острее.
- Дебора, не верь тому, что враги говорят о тебе, как бы часто они ни повторяли свои слова!
Она не ответила. Казалось, сказанное оставило ее равнодушной. Потом Дебора вновь повернулась ко мне.
- Петир, я хочу попросить тебя вот о чем. Если утром меня выведут на площадь связанной, чего я боюсь больше всего, потребуй, чтобы мне развязали руки и ноги, дабы я смогла нести тяжелую покаянную свечу. Таков местный обычай. Не заставляй мои покалеченные ноги подкашиваться при виде твоей жалости. Веревок я боюсь больше, чем пламени!
- Я это сделаю, - пообещал я, - но здесь тебе нечего беспокоиться. Тебя заставят нести свечу и пройти через весь город. Тебе придется принести покаянную свечу на ступени собора, и только тогда тебя свяжут и потащат на костер...
Я не мог продолжать.
- Послушай, на этом мои просьбы к тебе не кончаются, - сказала она.
- Я готов выполнить и другие. Говори.
- Когда казнь завершится и ты уедешь отсюда, напиши моей дочери, Шарлотте Фонтене, жене Антуана Фонтене. Она живет на острове Сан-Доминго, это в Карибском море. Писать нужно в Порт-о-Пренс, на имя купца Жан-Жака Туссена. Напиши ей то, что я тебе скажу. Я повторил имя и полный адрес.
- Сообщи Шарлотте, что я не мучилась в пламени, даже если это и не будет правдой.
- Я заставлю ее поверить в это. Здесь Дебора горько улыбнулась.
- Вряд ли, - сказала она - Но постарайся, ради меня.
- Что еще написать ей?
- Передай ей мое послание, которое ты должен запомнить слово в слово. Напиши ей, чтобы она действовала с осторожностью, ибо тот, кого я послала ей в подчинение, иногда делает для нас то, что, как он верит, мы хотим, чтобы он сделал. Далее напиши, что тот, кого я ей посылаю, черпает свою уверенность в одинаковой мере как из наших неуправляемых мыслей, так и из наших продуманных слов, которые мы произносим.
- Но, Дебора!
- Ты понимаешь мои слова и то, почему ты должен передать их моей дочери?
- Понимаю. Я все понимаю. Ты пожелала смерти мужа из-за его измены. И демон это выполнил.
- Все сложнее. Не стремись проникнуть в суть этого. Я никогда не желала смерти мужа. Я любила его. И я не знала о его измене! Но ты должен передать мои слова Шарлотте ради ее защиты, поскольку мой невидимый слуга не в состоянии рассказать ей о его собственной переменчивой натуре. Он не может говорить с ней о том, чего не понимает сам.
- Но...
- Не затевай сейчас со мной разговоров о совести, Петир. Уж лучше бы ты вообще не появлялся здесь. Изумруд перешел во владение к Шарлотте. И когда я умру, демон отправится служить ей.
- Не посылай его, Дебора!
Она вздохнула, выражая свое глубокое недовольство и отчаяние.
- Умоляю тебя, сделай то, о чем я прошу.
- Дебора, что произошло с твоим Мужем?
Мне показалось, что Дебора не станет отвечать, но она все же заговорила:
- Муж лежал при смерти, когда ко мне пришел мой Лэшер и сообщил мне, что заманил его в лес и заставил свалиться с лошади. "Как ты мог сделать то, о чем я тебя никогда не просила?" - допытывалась я. И мне пришел ответ: "Если бы ты заглянула в его сердце, как заглянул туда я, то ты повелела бы мне сделать именно это".
От этих слов, Стефан, холод пробрал меня до самых костей. Прошу тебя: когда вы будете снимать копию с моего письма для наших архивов, пусть эти слова подчеркнут. Когда еще мы слышали о подобном потакании чужим потаенным желаниям и о подобном своеволии со стороны невидимого демона? Когда еще мы сталкивались с такой смышленостью и глупостью одновременно?
Я представил себе картину: джинн, выпушенный из бутылки, который по собственной воле творит хаос и разрушения. Мне вспомнились давние предостережения Ремера. Я вспомнил Гертруду и все, что она говорила. Но они едва ли могли вообразить действия этого призрака, которые были несравненно опаснее.
- Да, ты прав, - сказала Дебора, прочитав мои мысли. - Ты должен написать об этом Шарлотте, - убеждала она меня. - Отнесись внимательно к своим словам на случаи, если письмо попадет в чужие руки, но напиши об этом, напиши так, чтобы Шарлотта поняла все то, что ты должен сказать!
- Дебора, удержи это существо. Позволь мне сказать ей от твоего имени, чтобы она выбросила изумруд в море.
- Теперь слишком поздно, Петир. Все идет так, как идет. Даже если бы ты не появился сегодня, чтобы услышать мою последнюю просьбу, я все равно отослала бы моего Лэшера к Шарлотте. Ты не можешь представить, насколько мой Лэшер могуществен и сколь многому он научился.
- Научился? - удивленно повторил я. - Да откуда ему научиться, если он - всего-навсего дух, а они неисправимо глупы, в чем и кроется их опасность? Выполняя наши желания, духи не понимают всей их сложности и лишь вызывают нашу погибель. Тысячи случаев это доказывают. Разве подобного не случалось? Как же ты говоришь, что он многому научился?
- Поразмысли над моими словами, Петир. Говорю тебе, мой Лэшер многому научился, и его ошибки исходят не из его неизменной простоты, а от того, что перед ним ставятся все более сложные цели. Но во имя всего того, что когда-то было между нами, обещай мне написать моей любимой дочери! Это ты должен для меня сделать.
- Хорошо! - воскликнул я, воздев руки. - Я это сделаю, но я также передам ей и то, что сейчас говорил тебе.
- Что ж, ты честен, мой милый монах, мой дорогой ученый, - с горечью произнесла Дебора и улыбнулась. - А теперь уходи, Петир. Я не в состоянии более выдерживать твоего присутствия. Мой Лэшер находится рядом, и мы с ним побеседуем. А завтра, прошу тебя, как только увидишь, что с моих рук и ног сняли путы и я поднялась по ступеням собора, сразу же удались в безопасное место.
- Боже милостивый, помоги мне! О, Дебора, если бы только я смог вызволить тебя отсюда, если хоть как-нибудь это было бы возможно...
И тут, Стефан, я совершенно потерял самообладание и лишился разума.
- Дебора, - сказал я, - если твой слуга Лэшер может с моей помощью устроить твой побег, только скажи, что нужно сделать!
В мыслях я видел, как силою вырываю ее у разъяренной толпы, как мы покидаем город и скрываемся в лесу.
Мне не описать, какой улыбкой она улыбнулась, услышав эти слова, сколько нежности и печали было в той улыбке. Точно так же она улыбалась мне, когда мы расставались после той ночи.
- Это фантазии, Петир, - сказала она.
Потом ее улыбка сделалась шире. В слабом свете свечи Дебора выглядела безумной или же... похожей на ангела либо на сумасшедшую святую. Ее белое лицо было столь же прекрасным, как пламя свечи.
- Моя жизнь кончена, но я славно попутешествовала, уносясь из этой темницы, - сказала она. - А теперь уходи. Передай мое послание Шарлотте, но не раньше, чем ты благополучно выберешься из этого городишки.
Я поцеловал ее руки. Во время пыток палачи обожгли ей ладони. На них остались глубокие шрамы, которые я тоже поцеловал. Они меня не пугали.
- Я всегда любил тебя, - сказал я ей.
Я еще сказал много разных слов, глупых и нежных, которых не стану повторять здесь. Все это она выслушала с полным смирением. Дебора знала: только сейчас я вдруг понял, как сожалею о том, что не уехал тогда с нею. Она знала, что в эту минуту я ненавидел себя самого и дело всей своей жизни.
Я знаю, Стефан, это пройдет. Я знал об этом и тогда, когда несколько часов назад покинул ее камеру. Но сейчас воспоминания слишком мучительны, и я чувствую себя, как святой Иоанн в его "Темной ночи души". Всякое утешение покинуло меня. Да и что толку в нем?
Я люблю ее, и этим все сказано. Я знаю, что этот демон погубил Дебору, как когда-то погубил ее мать. Случившееся с нею лишь подтверждало предостережения Ремера, Гертруды и чародеев всех времен.
Я не мог уйти, не обняв и не поцеловав Дебору. И когда я держал ее в своих объятиях, то во всей полноте ощущал ее боль; я чувствовал, как болят все ожоги и шрамы на ее теле, все жилы, вывернутые на дыбе. И это истерзанное создание, вцепившееся в меня, было когда-то моей прекрасной Деборой. Она вдруг заплакала, словно я повернул некий потайной ключ в ее душе.
- Прости меня, любимая, - сказал я, обвиняя себя в этих слезах.
- Как сладостно обнимать тебя, - прошептала она. Потом Дебора оттолкнула меня.
- Иди же и помни все, что я сказала.
Я вышел из камеры точно помешанный. Площадь все так же была запружена народом, собравшимся поглазеть на казнь. Одни при свете факелов мастерили лотки и скамьи, другие спали возле стены, завернувшись в одеяла.
Я сказал старому священнику, что ничуть не убежден, будто это женщина является ведьмой, и потому хочу немедленно видеть инквизитора. Говорю тебе, Стефан, я был готов ради нее сдвинуть горы и сотрясти небеса.
Слушай же, что было дальше.
Мы отправились в замок, и нас приняли. Этот дуралей священник был очень рад оказаться в компании важного лица и тем самым попасть на пиршество, на которое его не пригласили. К этому времени я вполне овладел собой и повел себя самым решительным образом. Я обратился с вопросами непосредственно к инквизитору, задав их по-латыни. Затем я стал расспрашивать старую графиню, смуглую женщину, внешне очень похожую на испанку, которая приняла меня с необычайной учтивостью, ибо мои манеры произвели на нее впечатление.
Инквизитор, отец Лувье, человек, приятный на вид и очень упитанный, с великолепно ухоженной бородой и волосами, моргающий своими темными глазками, не усмотрел в моих манерах ничего подозрительного. Он отнесся ко мне с подобострастием, словно я прибыл из Ватикана, ибо так, возможно, он и подумал. Когда я заявил, что они собираются сжигать женщину, которая, скорее всего, невиновна, он поспешил успокоить меня.
- Такой ведьмы вы еще не видели, - сказала старая графиня, рассмеявшись отвратительным сдавленным смехом, и предложила мне еще вина.
Затем она представила меня графине де Шамийяр, сидевшей рядом, а также всей остальной собравшейся знати, которая собиралась присутствовать при сожжении ведьмы.
Любой из задаваемых мною вопросов, любое мое возражение и предложение собравшиеся встречали с неизменной уверенностью в виновности Деборы. Для них суд уже свершился. Оставалось лишь отпраздновать торжество справедливости, намеченное на завтрашнее утро.
Да, сыновья Деборы плакали в своих комнатах, но они оправятся, сказали мне. Теперь Дебора не страшна. Если бы ее демон был достаточно силен, чтобы освободить ее, он бы уже это сделал. Разве не таков удел всех ведьм? Как только они оказываются в цепях, дьявол тут же бросает их на произвол судьбы.
- Однако эта женщина не призналась в содеянном, - заявил я. - И ее муж упал с лошади в лесу по своей вине. Ведь нельзя же обвинить графиню, основываясь на показаниях умирающего человека, пребывавшего в агонии!
С таким же успехом я мог бы осыпать их сухими листьями, ибо мои слова никак не действовали на собравшихся.
- Я любила сына больше всего на свете, - сказала старая графиня, и ее маленькие черные глазки сделались жесткими, а рот отвратительно скривился.
Затем, словно спохватившись, она произнесла лицемерным тоном:
- Бедная Дебора. Разве я когда-либо говорила, что не люблю Дебору? Разве не прощала ей тысячи разных проступков?
- Вы довольно сказали! - весьма ханжески провозгласил отец Лувье и энергично взмахнул рукой.
Чувствовалось, что это чудовище успело порядком напиться.
- Я говорю не о колдовстве, - ответила старуха, совершенно не обращая внимания на выходку инквизитора. - Я говорю о моей невестке, обо всех ее слабостях и тайнах. В городе всякому было известно, что Шарлотта родилась слишком рано после свадьбы ее родителей, однако мой сын оказался столь ослеплен чарами Деборы, столь обрадовался ее приданому, да и вообще был изрядным глупцом во всех отношениях.
- Зачем мы должны говорить об этом? - прошептала графиня де Шамийяр, явно встревоженная словами старухи. - Шарлотты нет среди нас.
- Ее найдут и сожгут, как и ее мать, - объявил Лувье, и его слова были встречены кивками и одобрительными возгласами собравшихся.
Эти люди продолжали говорить о том, какое громадное удовлетворение они испытают после казни, и когда я пытался расспрашивать их, они лишь отмахивались, предлагая мне умолкнуть, выпить вина и не терзать себя.
Меня ужасало, что они совершенно игнорируют меня, подобно каким-нибудь существам из сна, которые не слышат наших криков. Тем не менее я настаивал на том, что у них нет доказательств ночных полетов Деборы, участия ее в шабашах, сношений с демонами и всех прочих глупостей, за которые людей обычно отправляют на костер. Что касается целительства, каковым она занималась, это не более чем знахарское искусство, и зачем вменять его в вину? Пресловутая кукла могла быть не более чем инструментом, которым Дебора пользовалась при лечении.
Все было напрасно!
До чего же веселыми и спокойными были эти люди, пировавшие за столом, принадлежавшим Деборе, пользовавшиеся ее серебряной посудой, тогда как сама Дебора находилась в убогой тюремной камере.
Наконец я стал просить, чтобы ей позволили принять смерть через удушение, прежде чем ее сожгут.
- Многие ли из вас своими глазами видели, как человек сгорает заживо в огне? - спрашивал я.
Но мои слова были встречены с явным недовольством.
- Эта ведьма не раскаялась, - сказала графиня де Шамийяр, единственная из всех казавшаяся трезвой и даже слегка испуганной.
- Да и много ли ей страдать? Всего лишь четверть часа, не более, - возразил инквизитор, вытирая рот грязной салфеткой. - Что эти минуты в сравнении с вечным адским пламенем?
Итак, я покинул это сборище и вновь оказался на забитой народом площади, где у небольших костров шло пьяное веселье. Я стоял, глядя на приготовленный для сожжения Деборы костер и высившийся над ним столб с железными кандалами. Потом перевел взгляд влево, на тройные арки церковных дверей, украшенных грубой резьбой минувших веков, изображавшей исчадий ада, ввергаемых в пламя святым архангелом Михаилом. Его трезубец пронзал брюхо чудовища.
Когда я глядел на эту убогую резьбу, освещаемую отблесками костров, в моих ушах звенели слова инквизитора: "Да и много ли ей страдать? Всего лишь четверть часа, не более... Что эти минуты в сравнении с вечным адским пламенем?"
Ах, Дебора! Ты никогда и никому не причинила намеренного вреда, исцеляя самых бедных и самых богатых. Как же легкомысленна ты была!
И где же был ее мстительный дух, ее Лэшер, который решил избавить ее от горя и погубил ее мужа, но не уберег Дебору от застенка? Был ли он сейчас с нею, как она говорила? Но почему-то не его имя срывалось с ее губ во время пыток. Дебора повторяла мое имя и имя ее старого доброго мужа Роэланта.
Стефан, я написал это длинное письмо не только для наших архивов, но в равной степени затем, чтобы не сойти с ума. Сейчас я чувствую, что изможден. Я уже собрал свои вещи и готов покинуть этот город, как только увижу конец столь горестной истории. Это письмо я запечатаю и положу в свою сумку, снабдив традиционной запиской, что в случае моей смерти того, кто доставит письмо в Амстердам, будет ждать вознаграждение... ну и все прочее.
Я не знаю, что ждет меня впереди. Если к вечеру завтрашнего дня я окажусь где-нибудь в другом месте, то продолжу описание этой трагедии в следующем письме.
Сквозь окна в комнату уже льется солнечный свет. Я молюсь о том, чтобы Деборе каким-либо образом удалось спастись, но я знаю, что подобное невозможно. Стефан, я вызвал бы ее дьявола, если бы знал, что он меня услышит. Я попытался бы заставить его совершить какой-нибудь отчаянный поступок. Однако я знаю, что не обладаю такой силой, и потому просто жду.
Преданный тебе в деле Таламаски
Петир ван Абель, Монклев,
день святого Михаила, 1689.

Майкл дочитал первую часть расшифрованных записей. Он достал из конверта вторую и долго сидел, положив руки на листы и глупо молясь о том, чтобы Дебора каким-то образом избегла сожжения.
Потом, не в состоянии более сидеть неподвижно, он схватил трубку, позвонил телефонистке и попросил соединить с Эроном.
- Эрон, скажите, та картина, написанная Рембрандтом, до сих пор находится у вас в Амстердаме?
- Да, Майкл. Она по-прежнему висит в тамошней Обители. Я уже попросил, чтобы из архивов прислали ее фотокопию. Но на этого потребуется некоторое время.
- Вы знаете, Эрон, это и есть та темноволосая женщина! Это она. А изумруд - должно быть, это тот самый камень, который я видел. Могу поклясться, что я знаю Дебору. Это наверняка она приходила ко мне, и у нее на шее висел изумруд. И Лэшер... это его имя я произнес, когда открыл глаза на яхте.
- Бы действительно это помните?
- Нет, но я уверен. И еще...
- Майкл, постарайтесь воздержаться от истолкований и анализа. Продолжайте чтение. У вас не слишком много времени.
- Мне нужны ручка и бумага, чтобы делать заметки.
- На самом деле вам нужна записная книжка, куда вы сможете записывать все ваши мысли и все, что вспомните относительно ваших видений.
- Верно. Жаль, что до сих пор я до этого не додумался.
- Вам принесут записную книжку. Разрешите дать вам совет: когда вам захочется что-то отметить, делайте это в виде свободных дневниковых записей. Но прошу вас, продолжайте чтение. Вскоре вам принесут еще кофе. Если что-либо понадобится, звоните.
- Пока достаточно. Эрон, здесь так много всего...
- Понимаю, Майкл. Постарайтесь оставаться спокойным. Просто читайте.
Майкл повесил трубку, закурил сигарету, выпил еще немного остывшего кофе и уперся глазами в обложку второй папки.
Едва раздался стук, он подошел к двери.
На пороге стояла та самая миловидная женщина, которую он встретил в коридоре. Она принесла свежий кофе, несколько ручек и добротную записную книжку в кожаном переплете, листы который, были ослепительно белыми и разлинованными. Женщина поставила поднос на письменный стол, забрала пустой кофейник и тихо ушла.
Майкл вновь остался один. Он налил себе чашку свежего черного кофе, сразу же открыл записную книжку, поставил дату и сделал первую запись:
"Прочитав первую папку, я понял, что Дебора и есть та самая женщина, которую я видел в своих видениях. Я знаю ее. Я знаю ее лицо и ее характер. Если постараюсь, я способен услышать ее голос.
У меня есть сильные основания предполагать, что слово, которое я произнес после того, как Роуан привела меня в чувство, было "Лэшер". Но Эрон прав. На самом деле я этого не помню. Я это просто знаю.
Разумеется, сила моих рук связана со всей этой историей. Но какого использования этой силы от меня ждут?
Явно не касания руками всего подряд, что я делал, до сих пор. Мне нужно коснуться чего-то особого...
Сейчас еще слишком рано делать какие-либо выводы...
"Если бы я мог потрогать что-либо из вещей, принадлежавших Деборе, - подумал Майкл. - Но от нее ничего не осталось, иначе Эрон, конечно, послал бы за ними". Майкл внимательно рассмотрел фотокопии писем Петира ван Абеля. Но это были, всего лишь фотокопии, бесполезные для его беспокойных рук.
Майкл задумался, если, конечно, хаос в его голове можно было назвать мыслью, а потом набросал в книжке рисунок кулона, поместив в центре прямоугольный изумруд, добавив оправу и золотую цепь. Он нарисовал это так, как делал архитектурные наброски: четкими, прямыми линиями с легкой растушевкой деталей.
Майкл осмотрел сделанный набросок, нервно перебирая пальцами левой руки свои волосы, затем сжал пальцы в кулак и опустил руку на стол. Рисунок ему не понравился, и Майкл уже было намеревался зачиркать изображение кулона, но затем он раскрыл вторую папку и начал читать.

2

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть II

Марсель, Франция
4 октября 1689 г.

Дорогой Стефан!
Теперь я нахожусь в Марселе. Путешествие из Монклева сюда заняло несколько дней, в течение которых я отдохнул в Сен-Реми и оттуда двинулся совсем неспешно по причине моего поврежденного плеча и израненной души.
Я уже получил деньги от нашего здешнего агента и отправлю это письмо не позднее чем через час после его написания. Так что ты получишь его вслед за предыдущим, которое я отослал вчерашним вечером, прибыв сюда.
Сердце мое болит, Стефан. Удобства здешней большой и пристойной гостиницы почти ничего не значат для меня, хотя я рад оказаться после провинциальных городишек в большом городе, где я не могу не чувствовать покоя и относительной безопасности.
Если в Марселе и стало известно о событиях в Монклеве, я пока об этом не слышал. И поскольку при подъезде к Сен-Реми я сменил мое церковное одеяние на наряд голландского состоятельного путешественника, то не думаю, что кому-нибудь придет в голову расспрашиваться о тех событиях, случившихся далеко отсюда. С какой стати мне знать о них?
Я вновь пишу, дабы не только отправить тебе отчет, что обязан делать, но и избегнуть помешательства. Итак, продолжаю свое повествование.
Казнь Деборы начиналась так, как многие подобные казни. Едва взошло солнце, на площади, у дверей собора Сен-Мишель собрался весь город. Виноторговцы спешили заработать. Старая графиня, одетая в черное, появилась с двумя дрожащими внуками. Оба мальчика были темноволосыми и смуглолицыми. На них лежала печать испанской крови, но рост и тонкость костей были унаследованы ими от матери. Дети были сильно испуганы, когда их вели на самый верх скамеек для зрителей, находящихся возле тюрьмы и обращенных прямо к костру.
Мне показалось, что младший, Кретьен, начал плакать и цепляться за свою бабушку. В толпе пронеслись возгласы: "Кретьен! Посмотрите на Кретьена!" Когда мальчик садился на скамью, у него дрожали губы. Но его старший брат Филипп выказывал лишь страх и, возможно, ненависть к тому, что происходило вокруг. Старая графиня обняла и успокаивала обоих детей. С другой стороны от нее расположились графиня де Шамийяр и инквизитор, отец Лувье с двумя молодыми церковниками в красивых сутанах.
Еще четыре духовных лица, насколько мне известно, нездешних, также заняли самые верхние места на скамьях. Внизу стояла небольшая группа вооруженных людей. Насколько могу судить, они представляли собой местную власть.
Остальные важные персоны, точнее, изрядное количество тех, кто считал себя очень важными, проворно заполнили остающиеся верхние места. Едва ли было хоть одно окно, которое не открылось заблаговременно и в котором не торчали любопытные лица. Те же, кто стоял на ногах, теснились в такой близости от костра, что я невольно задумался о том, сумеют ли они избежать ожогов.
Из глубины толпы вынырнул небольшой вооруженный отряд, несший лестницу. Ее положили напротив костра. Малыш Кретьен, увидав это, снова в страхе повернулся к бабушке, трясясь всем телом, тогда как Филипп сидел неподвижно.
Наконец двери собора отворились, и на самом пороге, стоя под закругленной аркой, появились священник и еще один человек отвратительного вида - скорее всего, местный мэр. Он держал в руках свернутый свиток. Справа и слева от него впереди встали по паре вооруженных стражников.
Между ними взорам внезапно затихшей и распираемой любопытством толпы предстала моя Дебора. Она стояла прямо, с высоко поднятой головой. Ее худое тело покрывало белое одеяние, свисавшее до самых босых ее ног. В руках она держала шестифунтовую свечу. Глаза Деборы внимательно осматривали толпу.
Стефан, за всю свою жизнь я никогда не видел подобного бесстрашия, хотя, когда я выглянул из окна постоялого двора, находившегося напротив, и мои глаза встретились с глазами Деборы, мой взор был застлан слезами.
Не могу точно описать тебе того, что произошло затем, кроме одного: едва головы толпы были готовы повернуться в сторону того, на кого падал пристальный взгляд "ведьмы", Дебора тут же отводила глаза от этого человека. Ее глаза продолжали внимательно скользить по лоткам виноторговцев и продавцов закусок она глядела на группки собравшихся, которые тут же поворачивались к ней спиной. Наконец, ее взгляд остановился на скамьях для зрителей, возвышавшихся перед нею. Она увидела старую графиню, являвшую собой молчаливое обвинение, а потом и графиню де Шамийяр, которая моментально съежилась на своем сиденье. Лицо последней покраснело, и она в панике взглянула на старую графиню, по-прежнему остававшуюся неподвижной.
Между тем отец Лувье, этот великий и победоносный инквизитор, хрипло крикнул мэру, чтобы тот прочитал обвинительный приговор, поскольку "нужно начинать процедуру".
Толпа приглушенно загудела. Мэр откашлялся, готовясь начать чтение, и здесь я с удовлетворением заметил, что руки, и ноги Деборы не связаны.
Моим намерением в ту минуту было спуститься вниз и, если понадобится, самым жестоким образом пробиться сквозь толпу, чтобы встать вблизи Деборы, невзирая на любую опасность, которую мог нести мне подобный шаг.
Я уже отходил от окна, когда мэр начал мучительно медленно читать по-латыни текст приговора, и тут раздался голос Деборы, заставив его замолчать и утихомирив толпу.
- Я никогда не причиняла зла никому из вас, вплоть до самых бедных! - медленно и громко произнесла Дебора.
Ее слова эхом отразились от каменных стен, и когда отец Лувье крикнул, требуя тишины, она возвысила голос и заявила, что будет говорить.
- Заставьте ее замолчать! - потребовала старая графиня, пришедшая теперь в ярость.
Лувье снова заорал, обращаясь к мэру, а испуганный пастор посмотрел на свою вооруженную охрану. Но стражники отступили назад и тоже со страхом глядели на Дебору и на испуганную толпу.
- Я буду услышана! - снова прокричала моя Дебора, и голос ее оставался таким же громким.
Когда она сделала всего лишь шаг, полностью выйдя на солнечный свет, толпа отпрянула, превратившись в громадную копошащуюся массу.
- Меня несправедливо обвинили в колдовстве, - кричала Дебора, - поскольку я не являюсь еретичкой и не поклоняюсь сатане. Никому из присутствующих здесь я не причинила никакого зла!
Прежде чем старая графиня успела вновь раскрыть рот, Дебора продолжала:
- Вы, мои сыновья, которые свидетельствовали против меня. Я отрекаюсь от вас! И ты, моя любимая свекровь, своею ложью обрекла себя на адские мучения.
- Ведьма! - завопила охваченная паникой графиня де Шамийяр. - Сожгите ее! Бросьте ее в костер!
Мне показалось, что несколько человек протиснулись вперед: то ли из страха, то ли из желания прослыть героями, а может, с целью извлечь для себя выгоду. Возможно, они просто находились в замешательстве. Но вооруженные стражники не пошевелились.
- Вы называете меня ведьмой? - переспросила Дебора.
Она с силой швырнула наземь свечу и воздела вверх руки перед теми, кто мог бы удержать ее, но не сделал этого.
- Так слушайте же меня! - потребовала Дебора. - Я покажу вам колдовство, какого прежде вы от меня не видели!
К этому моменту толпа была полностью объята ужасом. Одни покидали площадь, другие напирали, стремясь добраться до узких улочек, ведущих прочь от этого места. Даже те, кто находился на скамьях, встали, а маленький Кретьен уткнулся лицом в старую графиню и вновь затрясся от рыданий.
Вместе с тем глаза сотен людей продолжали пристально глядеть на Дебору, поднявшую свои исхудавшие и искалеченные руки. Ее губы двигались, но слов я не слышал. Под окном раздались крики, затем над крышами что-то загрохотало. Звук был слабее, нежели звук грома, и потому наводил больший ужас. Внезапно налетел сильнейший ветер, вместе с которым появился еще один звук - негромкий треск и хруст. Поначалу я не понимал, что это за звук, но затем вспомнил множество других бурь: старые городские крыши отдавали ветру свою расшатанную и ломаную черепицу.
С крыш моментально начали падать куски черепицы, поодиночке и целыми участками, а ветер завывал и метался по площади. Захлопали деревянные ставни постоялых дворов. Моя Дебора снова закричала, перекрывая шум ветра и отчаянные вопли толпы.
- Иди же сюда, мой Лэшер, мой мститель, сокруши моих врагов!
Наклонившись вперед, Дебора воздела руки. Ее лицо пылало, охваченное гневом.
- Я вижу тебя, Лэшер, я знаю тебя! Я призываю тебя! Потом она выпрямилась и разметала руки:
- уничтожь моих сыновей, сокруши моих обвинителей! уничтожь тех, кто пришел посмотреть на мою смерть!
Черепица падала отовсюду: с крыш домов, с собора, с крыши тюрьмы, ризницы, постоялых дворов. Куски черепицы ударяли по головам собравшихся, вызывая новые крики. Зрительские скамьи, наспех сооруженные из хрупких досок, палок, веревок и кое-как скрепленные известкой, закачались от ветра, и находившиеся там люди старались удержаться и вопили что есть мочи.
Только отец Лувье не потерял присутствия духа.
- Сожгите ведьму! - кричал он, пытаясь пробиться сквозь обезумевших от паники мужчин и женщин, которые натыкались друг на друга, спеша убраться с площади.
- Сожгите ведьму, и вы прекратите бурю.
Никто не шевельнулся, чтобы выполнить его приказ. И хотя собор мог укрыть от бури всех, никто не осмеливался двинуться туда, ибо Дебора стояла у входа, вытянув вперед руки. Стража в панике бежала от нее. Приходский священник забился в дальний угол. Мэра нигде было не видать.
Даже небо потемнело. Люди бились друг с другом, сыпали проклятиями и падали в общее месиво. Яростный дождь из черепицы ударил и по старой графине. Она поскользнулась, потеряв равновесие, и, перелетев через сплетение копошащихся тел, рухнула прямо на камни. Двое сыновей Деборы прижались друг к другу, когда на них хлынул ливень черепичных обломков с церковного фасада. Кретьен согнулся, точно деревце под градом Удар лишил его сознания, и он упал на колени. Теперь обрушились и сами зрительские скамьи, потянув с собою вниз не только сыновей Деборы, но и еще двадцать или более человек, все еще пытающихся выбраться.
Насколько я мог видеть, все стражники сбежали с площади. Священник тоже скрылся. Теперь я видел, как моя Дебора, пятясь, отступила в тень, хотя ее глаза были по-прежнему обращены к небу.
- Я вижу тебя, Лэшер! - кричала она. - Мой сильный и прекрасный Лэшер!
С этими словами она скрылась во тьме нефа.
Я оторвался от окна, сбежал вниз по лестнице, прямо в сумятицу, царящую на площади. Не могу сказать тебе, что творилось у меня в мозгу. Мною владела мысль, что я могу добраться до Деборы и, воспользовавшись паникой, вызволить ее.
Но когда я пересекал открытое пространство, один из падавших кусков черепицы задел мое плечо, а другой ударил в левую руку. Деборы не было видно, Только церковные двери, невзирая на их громадную тяжесть, качались на ветру.
Оконные ставни ломались и тоже падали на обезумевших людей, которые были не в состоянии добраться до узких улочек. Возле каждой арки и крыльца лежали груды тел. Старая графиня глядела мертвыми невидящими глазами вверх, а люди бежали, переступая через нее. У развалин зрительских скамеек лежало скрюченное тело маленького Кретьена. Судя по всему, мальчик не подавал признаков жизни.
Его брат Филипп полз на коленях, ища укрытия. У него была сломана нога. В это время сверху упала деревянная ставня, ударив его по шее и сломав ее. Филипп рухнул замертво.
Неподалеку от меня кто-то, прижимаясь к стене, закричал:
- Графиня! - и указал вверх.
Дебора стояла на перилах церковной балюстрады, куда она успела подняться. Рискованно балансируя, она вновь протянула руки к небесам и обратилась к своему духу. Но среди завываний ветра, стонов раненых, грохота падающей черепицы, камней и обломков дерева я не надеялся расслышать ее слова.
Я бросился к церкви и, оказавшись внутри, стал лихорадочно искать ступени. Инквизитор Лувье тоже искал их и нашел раньше меня, устремившись наверх.
Я неотступно бежал вслед за ним, видя у себя над головой полы его черной сутаны и слыша стук его каблуков. Ох, Стефан, если бы у меня был кинжал... Но кинжала у меня не было.
Когда мы достигли крыши, он рванулся вперед, и я увидел, как худенькое тело Деборы падает вниз. Подбежав к краю, я взглянул на паривший внизу хаос... Дебора лежала неподвижно, разбившись о камни. Ее лицо было обращено вверх, одна рука подпирала голову, другая безжизненно лежала на груди. Глаза ее были закрыты, словно она спала.
Увидев ее, Лувье выругался и закричал:
- Сожгите ее, тащите ее тело на костер.
Но напрасно: отсюда его никто не слышал. Он оцепенело обернулся, намереваясь, видимо, спуститься вниз и руководить сожжением, и тут увидел меня.
На лице инквизитора застыло выражение недоумения и беспомощности, когда я, ни секунды не колеблясь, изо всех сил толкнул его в грудь, чтобы он, качнувшись назад, свалился с крыши вниз.
Этого, Стефан, никто не видел. Мы находились в самой высокой точке Монклева. Никакая иная крыша не достигала высоты крыши собора. Даже со стороны замка эта часть не была видна, а находившиеся внизу и подавно не могли видеть меня, поскольку, нанося удар, я был заслонен телом самого Лувье.
Даже если я и ошибаюсь насчет возможности увидеть меня, все равно меня никто не видел.
Я немедленно отошел от края крыши и, убедившись, что больше никто не подымался вслед за мной наверх, спустился по ступеням и покинул собор. Неподалеку от входа лежал сброшенный мною Лувье. Как и Дебора, инквизитор был мертв. Его череп был разбит, оттуда текла кровь. Глаза инквизитора были открыты, а на лице застыло то тупое и глупое выражение, которого почти никогда не увидишь на лицах живых людей.
Не берусь сказать, сколько продолжалась эта заваруха, но когда я достиг церковных дверей, она начинала стихать. Может, все длилось не более четверти часа - ровно столько, сколько это чудовище Лувье отмерил Деборе для смерти на костре.
Стоя в тени церковного входа, я видел, как площадь наконец опустела. Последние уцелевшие жители карабкались, перелезая через тела погибших, которые теперь запрудили боковые улицы. Я видел, что становится светлее. Буря проходила. Я молча стоял, глядя на тело моей Деборы, и видел, как теперь у нее изо рта льется кровь и ее белая одежда покрывается красными пятнами.
Прошло немало времени, прежде чем на площади появилось множество людей, осматривающих тела погибших и раненых, которые стонали и молили о помощи. Раненых подбирали и уносили. Хозяин постоялого двора вместе с сыном выбежали наружу и склонились над телом Лувье.
Хозяйский сын увидел меня, подошел и с громадным волнением сообщил, что приходский священник и мэр погибли. Вид у парня был дикий, словно он не мог поверить, что остался в живых и своими глазами видел случившееся.
- Я же говорил вам, что она была великой ведьмой, - прошептал он.
Стоя и глядя на тело Деборы, мы увидели, как на площади появились вооруженные стражники, поцарапанные и с очумелыми лицами. Ими командовал молодой церковник с кровоточащим лбом. Они со страхом подняли тело Деборы, постоянно озираясь вокруг, словно боялись, что буря разразится вновь. Но этого не случилось. Они понесли ее тело к костру. Когда они поднимались по лестнице, прислоненной к столбу, дрова и уголь начали рассыпаться и падать. Стражники осторожно положили тело Деборы и поспешно скрылись.
Когда молодой церковник, лоб которого все еще сочился кровью, зажег факелы, появились другие люди, и вскоре костер стал разгораться. Молодой церковник стоял совсем близко, наблюдая, как торят дрова, затем отступил назад и, закачавшись, упал в обморок либо замертво.
Надеюсь, что замертво.
Я снова двинулся к лестнице, ведущей наверх. Я поднялся на церковную крышу. Оттуда я глядел на тело моей Деборы, мертвое, неподвижное, неподвластное любой боли, и видел, как его поглощает пламя. Я смотрел на крыши домов, сделавшихся пятнистыми из-за сорванной черепицы. Я думал о душе Деборы: поднялась ли она уже на небеса?
Только когда тянущийся вверх дым сделался густым и тяжелым, полным запаха горящих дров, угля и смолы, лишив меня возможности дышать, я спустился вниз. Я вернулся на постоялый двор, где уцелевшие горожане пили и болтали какую-то чушь, вскакивая, чтобы поглазеть на костер, и затем испуганно пятясь от дверей. Я собрал сумку и отправился на поиски своей лошади. Она сгинула в недавней сумятице.
Однако я увидел другую, которую держал за поводья перепуганный мальчишка-конюх. Эта лошадь была оседлана. Мне удалось купить ее у мальчика, заплатив вдвое больше того, что она стоила, хотя, скорее всего, лошадь явно была не его. Оседлав ее, я покинул город.
Спустя много часов моей непрерывной, очень медленной езды через лес, страдая от сильной боли в плече и от еще большей душевной боли, я добрался до Сен-Реми и там заснул мертвым сном.
Здесь еще никто не слышал о случившемся, тем не менее ранним утром я двинулся дальше, на юг, держа путь в Марсель.
Последние две ночи я провел в каком-то полусне, думая об увиденном. Я плакал по Деборе, пока у меня больше не осталось слез. Я думал о совершенном мною преступлении и знал, что не ощущаю своей вины. Только убежденность, что сделал бы это снова.
За всю свою жизнь, проведенную в Таламаске, я никогда не поднял руку на другого человека... Я взывал к разуму, прибегал к убеждению, потакал, лгал и, как только мог, стремился сокрушить силы тьмы, когда распознавал их, служа силам добра. Но в Монклеве во мне поднялся гнев, а с ним - желание отомстить и ощущение своей правоты. Я ликовал, что сбросил этого злодея с крыши собора, если спокойная удовлетворенность может быть названа ликованием.
Тем не менее я совершил убийство. Ты, Стефан, располагаешь моим признанием. И я не жду ничего, кроме осуждения с твоей стороны и со стороны ордена, ибо когда еще наши ученые доходили до убийства, решившись расправиться с инквизиторами, как это сделал я?
В свое оправдание могу сказать лишь то, что преступление было совершено в состоянии страсти и безрассудства. Однако я не сожалею о содеянном. Ты узнаешь об этом, как только мы встретимся. Я не собираюсь тебе лгать, чтобы облегчить свою участь.
Сейчас, когда я пишу эти строки, мысли мои сосредоточены не на убийстве инквизитора Я думаю о Деборе и о ее духе Лэшере, а также о том, что видел собственными глазами в Монклеве. Я думаю о дочери Деборы Шарлотте Фонтене, которая отправилась не в Марсель, как полагают ее враги, а, насколько мне известно, отплыла в Порт-о-Пренс, на остров Сан-Доминго.
Стефан, я не могу оставить свои исследования этого вопроса, Я не могу отшвырнуть в сторону перо, пасть на колени и сказать, что раз я убил священника, то теперь должен отказаться от мира и своей работы. Поэтому я, убийца, продолжаю так, словно никогда не пятнал своих исследований преступлением или признанием в нем.
Что я должен предпринять теперь, так это добраться до несчастной Шарлотты, каким бы долгим ни было путешествие, и чистосердечно говорить с нею, рассказав ей все, что видел и что знаю.
Подобное может оказаться непростым делом; теперь я уже не стану взывать к благоразумию и прибегать к сентиментальным мольбам, как делал в юности, обращаясь к Деборе. Здесь все должно быть аргументировано; здесь мой разговор с этой женщиной должен быть построен таким образом, чтобы она позволила мне исследовать вместе с нею ту сущность, явившуюся из невидимого мира, из хаоса и способную принести больше вреда, чем любой демон или дух, о которых мне доводилось когда-либо слышать.
В этом суть всего, Стефан, ибо это существо ужасающе опасно, и любая ведьма, которая вознамерится повелевать им, кончит тем, что полностью утратит над ним контроль. Я в этом не сомневаюсь. Но каковы могут быть намерения самого этого существа?
Полагаю, что оно расправилось с мужем Деборы на основе тех представлений, которые имело об этом человеке. Но почему оно ничего не сказало самой Деборе? Я не знаю, что могут означать слова Деборы о том, что это существо способно обучаться. Подобные заявления я слышал дважды: впервые в Амстердаме, в ту самую, давнюю, ночь, а затем - накануне трагических событий.
Я хочу исследовать природу этого существа, разделив тем самым боль Деборы, узнавшей, что демон погубил ее мужа ради нее, не сообщив ей, почему это сделал, хотя и был вынужден сознаться, когда Дебора спросила его об этом. Или же это существо решило забежать вперед и сделать то, о чем она еще лишь могла бы попросить, тем самым показав себя в ее глазах добрым и умным духом?
Каков бы ни был ответ, воистину Лэшер - самый необычный и интересный дух, Прими во внимание и его силу, ибо я не преувеличил ничего из тех бед, что обрушились на голову жителей Монклева. Ты и сам вскоре об этом услышишь, поскольку произошедшее было уж слишком значительным и ужасающим, чтобы слухи о нем не распространились повсюду.
Ныне, лежа часами и мучаясь от физической и душевной боли, я тщательно перебрал в своей памяти все то, что когда-либо читал у древних относительно духов, демонов и подобных существ.
Я вспомнил записи, оставленные чародеями, их предостережения, вспомнил различные случаи, описание которых читал. Я перебрал в памяти писания отцов церкви, ибо, какими бы глупцами эти отцы ни были в других вопросах, кое в чем их знания о духах совпадали со знаниями древних, и это совпадение является важным моментом.
Ведь если римские, греческие, иудейские ученые, а вслед за ними христианские авторы - все описывают одних и тех же существ, высказывают одинаковые предостережения и приводят одинаковые заклинания для управления этими духами, значит, существует нечто такое, от чего нельзя отмахиваться.
Насколько мне известно, любой народ и любое племя признавали существование многочисленных невидимых существ, которых они разделяли на добрых и злых духов сообразно той пользе или вреду, которые те приносят людям.
На заре христианской церкви ее отцы считали, что эти демоны являются, по сути, старыми языческими богами. То есть они верили в существование этих богов и считали их существами, обладающими меньшей силой. Ныне церковь более не придерживается такой точки зрения.
Однако те, кто судит ведьм, по-прежнему придерживаются этого верования, хотя делают это неуклюже и невежественно. Ведь когда они обвиняют ведьму в ее ночных полетах, они по-глупому обвиняют ее в древнем веровании в богиню Диану, которой повсеместно поклонялись в языческой Европе до прихода христианства. Когда эти судьи заявляют, что ведьма целовалась с козлоногим дьяволом, он является не кем иным, как языческим богом Паном.
Но такой судья, судящий ведьм, не ведает, что творит... Он догматично верит лишь в сатану, в "дьявола" и в дьявольских пособников - демонов. И ради всей пользы, какая может быть принесена, историк должен показать ему, что вся демонологическая стряпня берет свое начало в языческих крестьянских сказаниях.
Но вернемся к главному заключению: все народы верят в духов. Все народы оставили нам какие-то сведения о духах, и здесь я намерен рассмотреть именно это их наследие. И если сейчас память не подводит меня, я должен подтвердить следующее: то, что мы встречаем в легендах, книгах по магии и демонологических трактатах, является... легионом существ, которых можно вызвать, произнеся их имя, и которыми ведьмы или колдуны могут повелевать. Воистину Книга Соломона во множестве называет их, сообщая не только имена и свойства этих существ, но и то, в каком обличье они предпочитают появляться.
И хотя Таламаска давно уже выяснила, что большинство этих сведений являются чистым вымыслом, мы знаем о существовании обитателей невидимого мира, а также о том, что в книгах содержатся весьма здравые предостережения против опасности, таящейся в вызывании духов, ибо они могут выполнить наши желания таким образом, который заставит нас в отчаянии воздевать руки к небу, как о том повествуют древнее сказание о царе Мидасе и крестьянская легенда о трех желаниях.
И действительно, мудрость любого чародея, на каком бы языке он ни писал, заключается в знании того, как уберегаться и с осторожностью пользоваться силой невидимых существ, дабы она не обратилась каким-либо непредвиденным образом против самого чародея.
Но сколько бы мы ни читали повествований о духах, разве мы где-либо встречали сведения, что дух способен обучаться? Слышали ли мы, чтобы дух менялся со временем? Нам известно, что духи способны делаться сильнее. Но чтобы они изменялись?..
Между тем Дебора дважды говорила мне об этом, рассказывая, что ее дух, Лэшер, поддается обучению. Значит, это существо способно изменяться.
Стефан, мне кажется, что это существо, призванное из невидимого и хаотического мира простодушной Сюзанной, на данной стадии своего существования в качестве слуги ведьм является полной загадкой. Получается, что посредством наставлений Деборы он из скромного духа воздуха превратился в творца бурь, в ужасного демона, способного по повелению своей ведьмы расправляться с ее врагами. Я считаю, что это далеко не все; поведать об остальном у Деборы не было ни времени, ни сил. Но я должен рассказать об этом Шарлотте, разумеется, не ради наставления ее в том, как ей обращаться с этим духом. Я надеюсь, что мне удастся встать между нею и Лэшером и каким-либо образом разорвать эту связь.
Когда я обдумываю слова этого существа, процитированные мне Деборой, я полагаю, что дух обладает не только характерными особенностями, позволяющими ему обучаться с помощью ведьмы; он обладает также характером, посредством которого обучается. То есть обладает не только природой, доступной пониманию, но и душой, с помощью которой он понимает сам.
Могу держать пари, что Шарлотта Фонтене почти ничего не знает об этом демоне, поскольку мать никогда не учила ее черной магии и только незадолго до казни раскрыла ей свои секреты. Убедившись в верности Шарлотты, Дебора велела ей покинуть город, благословив дочь на то, чтобы та осталась в живых и не видела, как ее мать умирает в огне. Я хорошо помню, как Дебора называла ее "моя любимая дочь".
Стефан, мне должно быть позволено отправиться к Шарлотте. Я не вправе уклоняться от этого, как сделал когда-то, оставив Дебору по приказу Ремера Франца.
Если бы я вел с Деборой споры, если бы учился вместе с Деборой, возможно, вместе с ней мы одержали бы победу и смогли бы избавиться от этого существа.
Прошу учесть еще два основания для моей просьбы. Во-первых, я любил Дебору, но наши отношения окончились ничем, поэтому я должен отправиться к ее дочери. Я должен это сделать, учитывая то, что когда-то произошло между мною и Деборой.
Во-вторых, у меня достаточно денег, чтобы добраться до Сан-Доминго, и я могу получить дополнительную сумму от нашего здешнего агента, который готов щедро ссудить мне. Так что я могу пуститься в путь даже без твоего разрешения.
Но прошу тебя, не заставляй меня нарушать правила ордена. Дай мне свое позволение. Пошли меня на Сан-Доминго.
Все складывается так, что я туда отправлюсь.
Преданный тебе в деле Таламаски
Петир ван Абель, Марсель.

Таламаска, Амстердам.
Петиру ван Абелю, Марсель
Дорогой Петир!
Твои письма никогда не переставали удивлять нас, однако те два, что мы недавно получили из Марселя, превзошли все твои прошлые достижения.
Мы все здесь прочли их от первого до последнего слова, после чего держали совет и сообщаем тебе наши рекомендации: немедленно возвращайся домой, в Амстердам.
Мы вполне понимаем причины, заставляющие тебя желать отправиться на Сан-Доминго, но позволить тебе отплыть туда мы не можем. Мы просим тебя понять, что ты, проявив своеволие, стал частью злых дел, творимых демоном Деборы Мэйфейр. Сбросив отца Лувье с крыши, ты исполнил желание этой женщины и ее духа.
Нас сильно тревожит, что этим необдуманным поступком ты нарушил правила Таламаски. Мы боимся за тебя и единодушно считаем, что ты должен вернуться домой, чтобы выслушать наши советы, успокоить свою совесть и восстановить правильность своих суждений.
Петир, под угрозой исключения из ордена мы приказываем тебе: немедленно возвращайся к нам.
Мы внимательно изучили историю Деборы Мэйфейр, приняв во внимание твои письма, равно как и те немногочисленные наблюдения, которые Ремер Франц счел уместным запечатлеть на бумаге. (Примечание переводчика: эти записи и по сей день не найдены.) Мы вполне согласны с тобой, что эта женщина и то, что она сделала со своим демоном, представляют значительный интерес для Таламаски. Просим тебя уразуметь, что мы намерены узнать то, что сможем, о Шарлотте Фонтене и ее жизни на Сан-Доминго.
Вполне возможно, что в дальнейшем мы отправим в Вест-Индию нашего посланника, который смог бы побеседовать с этой женщиной и узнать то, что удастся. Однако сейчас подобное не представляется возможным.
Благоразумие требует, чтобы после твоего возвращения сюда ты написал этой женщине и сообщил ей обстоятельства смерти ее матери, опустив упоминание о твоем преступлении против отца Лувье, ибо нет причин делать сведения о твоей виновности достоянием гласности. Тебе нужно будет написать Шарлотте Фонтене обо всем, что говорила ее мать. Мы настойчиво советуем тебе побудить ее вступить с тобой в переписку. Возможно, этим ты смог бы оказать на нее определенное влияние, не подвергая себя риску.
Это все, что ты можешь предпринять относительно Шарлотты Фонтене. Повторяю, мы приказываем тебе немедленно возвращаться. Сушей или морем, но, пожалуйста, возвращайся как можно скорее.
Но просим тебя: будь уверен в нашей любви, в высокой оценке твоих заслуг и в нашей тревоге о тебе. Наше мнение таково: если ты не подчинишься нашему приказу, в Вест-Индии тебя ждут лишь страдания, если не худшее. Мы судим об этом как на основании твоих слов и признаний, так и по нашим собственным прогнозам, касающимся этого дела. Мы накладывали руки на твои письма и видели впереди лишь тьму и несчастье.
Александр, который, как ты знаешь, обладает наибольшей силой видения через прикосновение, имеет стойкое убеждение, что, если ты отправишься в Порт-о-Пренс, мы тебя больше не увидим. От этого он слег и не встает до сих пор, отказываясь от пищи. Когда он решается говорить, то произносит какие-то странные фразы.
Хочу сообщить тебе, что Александр накладывал руки на портрет Деборы, написанный Рембрандтом и висящий у нас в зале, у лестницы. После этого он едва не упал в обморок, отказался что-либо сказать, и слуги были вынуждены помочь ему добраться до его комнаты.
- Какова причина твоего молчания? - спросил я у него, требуя ответа.
Александр ответил, что увиденное им делает слова напрасными. Такой ответ разгневал меня, и я снова потребовал, чтобы он рассказал мне о своих видениях.
- Я видел только смерть и разрушение, - сказал он. - Там не было каких-либо фигур, чисел или слов. Что еще тебе надобно от меня?
Затем он добавил, что, если я захочу узнать, как это выглядит, мне нужно снова взглянуть на портрет, на ту темноту, из которой всегда появляются персонажи портретов Рембрандта, и увидеть, как падает свет на лицо Деборы. Он падает лишь частично, ибо таков свет, который Александру удалось увидеть в истории этих женщин: неполный, хрупкий, всегда поглощаемый тьмой. Рембрандт ван Рейн уловил лишь мгновение, не более.
- Такое можно сказать о жизни и истории любого человека, - возразил я Александру.
- Нет, мои слова - пророческие, - объявил Александр. - И если Петир отправится в Вест-Индию, он пропадет во тьме, из которой Дебора Мэйфейр вырвалась лишь на короткое время.
Думай о нашей перепалке, что угодно, но я не могу скрыть от тебя дальнейшие слова Александра, Он сказал, что ты все равно поедешь в Вест-Индию, оставив без внимания наши приказы и игнорируя угрозы исключения из ордена, и над тобой сгустится тьма.
Можешь бросить вызов этому предсказанию, и если ты действительно опровергнешь его, то сотворишь чудо для здоровья Александра, который тает на глазах. Возвращайся домой, Петир!!!
Будучи разумным человеком, ты явно сознаешь, что в Вест-Индии тебе совсем не обязательно повстречаться с демоном или ведьмой, чтобы подвергнуть свою жизнь опасности. Чума, лихорадка, взбунтовавшиеся рабы и дикие звери джунглей поджидают тебя там после того, как ты преодолеешь все опасности морского путешествия.
Однако давай оставим расхожие предостережения против подобного путешествия и вопрос силы, которой мы обладаем, и взглянем на документы, которые ты нам представил.
Рассказанное тобой действительно интересно. Нам давно известно, что "колдовство" являет собой некий плод, взращенный инквизиторами, священниками, философами и так называемыми образованными людьми. С помощью печатного станка они распространили свои домыслы по всей Европе, вплоть до горных лугов Шотландии. Возможно, их фантазии уже достигли и Нового Света.
Нам также давно известно, что крестьяне, живущие в отдаленных и глухих местах, ныне считают своих знахарок и повитух ведьмами, и осколки прошлых обрядов и суеверии, когда-то бытовавших среди них, теперь переплелись самым неожиданным образом, породив фантазии о козлоногих дьяволах, святотатстве и пресловутых шабашах ведьм.
Однако где еще мы видели более яркий пример того, что подобные фантазии сделали, женщину ведьмой, как не в случае простушки Сюзанны Мэйфейр? Руководствуясь наставлениями, почерпнутыми прямо из трактата по демонологии, она сделала то, что смогла бы сделать одна женщина из миллиона; вызвала в помощь себе настоящего духа, причем обладающего несомненной силой. Вызвав это чудовище, она передала его своей смышленой дочери Деборе, подавленной и озлобленной тем, что сделали с ее матерью. В практике черной магии Дебора пошла дальше Сюзанны, усовершенствовав повелевание этим духом. Перед казнью Дебора передала этого Лэшера, явно присовокупив собственные суеверия, своей дочери, отправив его в Вест-Индию.
Кто из нас не хотел бы оказаться рядом с тобой в Монклеве и своими глазами увидеть огромную силу этого духа и сокрушение врагов графини! Несомненно, если бы возле тебя тогда оказался кто-то из нас, он остановил бы твою руку, позволив благочестивому отцу Лувье встретить свою судьбу без твоей помощи.
Должен сказать, что нам всем вполне понятно твое желание отправиться на Сан-Доминго, чтобы продолжить изучение этого духа и познакомиться с его новой хозяйкой. Чего бы сам я не дал, чтобы побеседовать с такой женщиной, как Шарлотта, узнать у нее о том, чему она научилась у матери и что намерена делать с полученными знаниями!
Но, Петир, ты сам же описал нам силу этого демона. Ты честно поведал нам о странных высказываниях, сделанных относительно него покойной графиней Деборой Мэйфейр де Монклев. Ты должен знать, что это существо будет стремиться помешать тебе встать между ним и Шарлоттой и что оно способно привести тебя к печальному концу, как то случилось с покойной графиней.
Ты совершенно прав в своих выводах, что Лэшер умнее большинства демонов, судя хотя бы по тому, что он говорил Деборе, да и по его поступкам тоже.
Мы понимаем всю глубину трагических событий, которые тебе пришлось пережить. Но ты должен вернуться домой, чтобы отсюда, из Амстердама, где ты в безопасности, писать письма Шарлотте, предоставив голландским кораблям нести их через моря.
Сейчас, когда ты, надеемся, готовишься к возвращению домой, тебе, возможно, будет интересно узнать следующее: мы лишь недавно услышали, что весть о смерти отца Лувье достигла французского двора.
Тебя не удивит сообщение о том, что в день казни Деборы на Монклев обрушилась страшная буря. Думаю, тебе будет очень интересно узнать, что это событие истолковывается как выражение неудовольствия Господа по поводу распространения колдовства во Франции и Его непосредственного проклятия в адрес нераскаявшейся ведьмы, которая даже под пытками не созналась в своих деяниях.
Несомненно, твое сердце тронет и известие о том, что благочестивый отец Лувье погиб, пытаясь спасти других от обломков падающей черепицы. Нам говорили, что число погибших достигло примерно пятнадцати человек и что мужественные жители Монклева сожгли ведьму, прекратив таким образом бурю. Урок этих событий заключается в том, чтобы наш Господь Иисус Христос увидел большее число разоблаченных и сожженных ведьм. Аминь.
Интересно, как скоро мы увидим памфлет, изобилующий привычными картинами и полный лживых измышлений? Вне всякого сомнения, печатные станки, которые всегда подливали масла в огонь костров инквизиции, уже усердно работают.
Знать бы, где тот инквизитор, что грелся той ночью у очага знахарки из Доннелейта и показывал ей гнусные картинки из своей демонологии? Умер ли и горит в аду? Этого мы никогда не узнаем.
Петир, не трать время на ответное письмо. Только возвращайся. Знай, что мы любим тебя и не клянем тебя за то, что ты сделал, а равно и за все то, что ты можешь сделать. Мы говорим то, что, по нашему убеждению, мы должны сказать!
Преданный тебе в деле Таламаски
Стефан Франк, Амстердам.

Дорогой Стефан!
Пишу в спешке, ибо уже нахожусь на борту французского корабля "Святая Елена", готового отплыть в Новый Свет, и мальчик-посыльный дожидается, когда я закончу, чтобы немедленно отправить это письмо тебе.
Прежде чем твое письмо достигло меня, я получил от нашего агента все необходимое мне для путешествия и купил одежду и лекарства, которые, боюсь, мне понадобятся.
Я отправляюсь к Шарлотте, поскольку не могу поступить иначе, и мое решение не удивит вас. Скажи от меня Александру, что на моем месте он сделал бы то же самое.
Однако, Стефан, напрасно ты делаешь вывод, что я подпал под злые чары этого демона. Да, я нарушил правила ордена только в отношении Деборы Мэйфейр, как в прошлом так и сейчас. Но демон никогда не играл никакой роли в моей любви к Деборе, и когда я столкнул инквизитора с крыши, я поступил так, как хотел поступить.
Я сбросил его вниз за Дебору и за всех бедных и невежественных женщин, которые на моих глазах кричали в пламени костров; за женщин, терзаемых на дыбе в холодных застенках. Я сделал это, отплатив за разрушенные семьи и опустошенные деревни, ставшие жертвами чудовищной лжи.
Но я напрасно теряю время, пытаясь себя оправдать. Вы все добры ко мне и не проклинаете меня, хотя я совершил убийство.
Позволь мне также написать совсем кратко, что весть о буре в Монклеве достигла Марселя некоторое время назад и в сильно искаженном виде. Одни приписывают это силе ведьмы, другие считают просто явлением природы, а смерть Лувье оценивается как несчастный случай, произошедший среди всеобщей сумятицы. Здесь ведутся нескончаемые и утомительные споры о том, что же в действительности имело место в Монклеве.
Теперь напишу тебе о том, что наиболее сильно заботит меня и что я за последнее время узнал о Шарлотте Фонтене. Здесь ее хорошо помнят, ибо ее прибытие во Францию и отъезд домой происходили через Марсель. Разные люди говорили мне, что она очень богата, очень красива. У нее белоснежная кожа, пышные волосы и завораживающие синие глаза. Муж; ее действительно болен с самого детства, и болезнь постоянно прогрессировала, вызывая все большую слабость в его членах. Теперь это тень, а не человек. Согласно рассказам, Шарлотта повезла его в Монклев в сопровождении большой свиты слуг-негров, ухаживавших за ним. Она обратилась к матери, надеясь, что та сможет вылечить его, а также установить, нет ли признаков этой болезни у их малолетнего сына. Дебора заявила, что малыш здоров. Мать с дочерью вместе приготовили для больного целебную мазь, которая принесла ему немалое облегчение, однако не смогла восстановить чувствительность конечностей. Полагают, что вскоре он сделается столь же беспомощным, как и его отец, страдающий аналогичным недугом. И хотя ум старика остается острым и сам он может управлять делами плантации, он, согласно слухам, все время неподвижно лежит в великолепной постели, а негры кормят его и убирают за ним, как за маленьким. Все надеются, что у его сына Антуана болезнь не будет развиваться с такой скоростью. Когда Шарлотта впервые увидела Антуана, тот был заметной фигурой при дворе. Он сделал Шарлотте предложение, и она согласилась выйти за него замуж, хотя и была очень молода в то время.
Здесь широко известно, что Шарлотта и Антуан наслаждались гостеприимством Деборы в течение многих недель, когда в семье случилась трагедия, закончившаяся смертью графа и известными тебе событиями, Добавлю лишь, что в Марселе не настолько верят в колдовство и связывают безумство следствия с суеверием жителей глухого провинциального городишки. Между тем много бы значило это суеверие без подстрекательств знаменитого инквизитора?
Мне было очень легко расспрашивать о Шарлотте и ее муже, поскольку здесь никто не знает, что я прибыл из Монклева. Похоже, те, кого я приглашал выпить со мной бокал вина, любили поговорить о Шарлотте и Антуане Фонтене, равно как жители Монклева любили поговорить о всей семье.
Шарлотта и ее муж наделали здесь немало шума, ибо они жили с изрядной экстравагантностью и были щедры ко всем, раздавая деньги так, словно те для них ничего не значили. В Марселе, как и в Монклеве, они появлялись в церкви в сопровождении свиты чернокожих слуг, приковывая к себе всеобщее внимание. Мне также рассказывали, что они щедро платили каждому здешнему врачу, с которым консультировались по поводу болезни Антуана. О причинах болезни тоже ходит много разговоров. Считают, что она либо вызвана чрезмерно жарким климатом Вест-Индии, либо представляет собой давнишнюю болезнь, от которой в минувшие века страдало множество европейцев.
Никто здесь не сомневается в богатстве семьи Фонтене. До недавнего времени у них в Марселе были торговые агенты. Однако, уезжая с громадной поспешностью, пока весть об аресте Деборы еще не достигла Марселя, они разорвали связи с местными агентами, и потому никто не знает, куда они отправились.
Этим мои новости не кончаются. Продолжая выдавать себя за богатого голландского купца, что стоило мне немалых денег, я сумел познакомиться с одной очень любезной и прелестной женщиной из прекрасной семьи, которая была подругой Шарлотты Фонтене. Имя этой женщины упоминалось всякий раз, когда разговор заходил о Шарлотте. Сказав лишь, что в молодости я знал и любил Дебору де Монклев, когда она еще жила в Амстердаме, я заручился доверием этой женщины и от нее узнал еще некоторые подробности.
Ее зовут Анжелика де Руле. Она находилась при дворе одновременно с Шарлоттой, и их вместе представляли королю.
Анжелика де Руле не подвержена суевериям провинциального Монклева. Она считает, что Шарлотта обладает приятным и общительным характером и никак не может являться ведьмой. Сама Анжелика относит случившееся на счет невежества тамошних жителей, способных поверить в любые домыслы. Она заказала заупокойную мессу по несчастной графине.
Что касается Антуана, то, по наблюдениям этой дамы, он с великой стойкостью переносит свою болезнь. Он по-настоящему любит жену и, принимая во внимание его состояние, все же не является для нее обузой. Настоящей причиной их далекого путешествия к Деборе было то, что этот молодой человек ныне неспособен к зачатию детей - столь значительна его слабость. Их сын, который сейчас здоров и крепок, может унаследовать эту болезнь от отца. Так это или нет, пока сказать невозможно.
Далее мне было рассказано, что отец Антуана, хозяин плантации, высказывался в пользу этого путешествия, ибо ему страстно хочется, чтобы от Антуана родились еще сыновья. Что касается других сыновей старика, он их не жалует, ибо они ведут себя самым непотребным образом, сожительствуют с негритянками и редко удосуживаются навещать отцовский дом.
Кстати, Анжелика очень привязана к Шарлотте и жаловалась, что та не навестила ее перед отплытием из Марселя. Однако, учитывая ужасные события, случившиеся в Монклеве, она простила это своей бывшей подруге.
Когда я спросил, почему же никто не пришел на помощь Деборе во время судебных разбирательств, Анжелика ответила, что ни граф де Монклев, ни его мать никогда не появлялись при дворе. К тому же в один период истории этот род принадлежал к гугенотам. В Париже никто не знал Дебору, да и сама Шарлотта пробыла при дворе совсем недолго. Когда стало известно, что графиня де Монклев является рожденной неизвестно от кого дочерью шотландской ведьмы, то есть по всем статьям обычной крестьянкой, гнев по поводу ее ареста превратился в жалость, и в конце концов к ней потеряли интерес.
- Ах, эти провинциальные городишки в предгорьях! - воскликнула Анжелика де Руле.
Сама она горит желанием вернуться в Париж, ибо что за жизнь вне Парижа? И кто может надеяться приобрести известность или высокое положение в обществе, если он не находится на виду у короля?
Вот и все, о чем у меня хватило времени написать. Менее чем через час мы отплываем.
Стефан, неужели тебе нужны еще какие-то объяснения с моей стороны? Я должен увидеть Шарлотту. Я должен предостеречь ее против этого духа. Ради всего святого, как ты думаешь, от кого этот ребенок, родившийся через восемь месяцев после того, как Дебора покинула Амстердам, получил свою белую кожу и волосы льняного цвета?
Я увижу тебя снова. Я шлю всем вам, моим братьям и сестрам в Таламаске, свою любовь. Я отправляюсь в Новый Свет, полный больших ожиданий. Я встречусь с Шарлоттой. Я одолею этого Лэшера и, возможно, сам буду общаться с этим существом, обладающим голосом и громадной силой, и буду учиться от него, как он учится от нас.
Как всегда преданный тебе в деле Таламаски
Петир ван Абель,
Марсель.

3

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть III

Порт-о-Пренс, Сан-Доминго
Стефан!
По пути сюда мы дважды бросали якорь в портах, откуда я посылал краткие отчеты, а теперь я начинаю дневник наблюдений, в котором все записи будут адресованы тебе.
Если время позволит, я буду переписывать и отсылать свои заметки. В противном случае ты получишь весь дневник целиком.
Сейчас я в Порт-о-Пренс, в чрезвычайно удобном, если не сказать - роскошном, жилище. Двухчасовая прогулка по этому колониальному городу привела меня в восторг - я ослеплен его чудесными домами и великолепными общественными зданиями, среди которых даже есть театр, где представляют итальянскую оперу; повсюду я встречал богато разодетых людей - плантаторов с женами - и несметное число рабов.
Ни в одном из своих странствий я не попадал в такое экзотическое место, как Порт-о-Пренс; даже в Африке вряд ли найдется равный ему город.
И необычность его состоит не только в том, что всю работу здесь выполняют негры. В городе полно иностранцев, торгующих всякого рода товарами, а кроме того, присутствует многочисленное и процветающее "цветное" население - главным образом это отпрыски плантаторов и африканских наложниц, освобожденные от рабства их белыми отцами и теперь неплохо зарабатывающие. Есть среди них музыканты, ремесленники, мелкие торговцы, есть и женщины, пользующиеся, несомненно, дурной славой. Не могу осудить мужчин, предпочитающих цветных любовниц или компаньонок, - женщины эти на удивление красивы; золотистая кожа и огромные черные глаза, подернутые влагой. Надо отметить, что они вполне сознают свое очарование, одеваются чрезвычайно броско и владеют множеством собственных черных рабов.
Как мне сказали, их становится все больше и больше, и невольно возникает вопрос какая судьба ждет цветных красавиц, когда молодость останется позади?
Что касается рабов, то их ввозят тысячами. Мне довелось быть свидетелем разгрузки двух кораблей с живым товаром. Зловоние стояло неописуемое. Ужасно было видеть, в каких условиях содержат этих несчастных. Говорят, на плантациях их загоняют до смерти непосильным трудом, ибо дешевле привезти новых рабов, чем заботиться о уже имеющихся.
За малейшую провинность рабы несут суровые наказания. И весь остров живет под страхом восстания, а хозяевам огромных домов постоянно грозит опасность быть отравленными, так как яд - единственное оружие рабов, во всяком случае мне так сказали.
Что до Шарлотты и ее мужа, о них здесь известно все, зато никто ничего не знает о ее европейских родственниках. Они приобрели одну из самых больших и процветающих плантаций совсем рядом с Порт-о-Пренс, на берегу моря. Их владения начинаются примерно в часе езды в карете от окраины города и заканчиваются у огромных скал, нависших над пляжем. Все в округе восхищаются огромным господским домом и другими отличными строениями; там, как в городе, есть кузнецы, шорники, швеи, ткачи, краснодеревщики - всем нашлось место на обширных просторах, где растут кофе и индигоносные растения, приносящие огромный доход.
За то короткое время, что здесь правили французы, занятые бесконечными распрями с испанцами, населяющими юго-восточную часть острова, плантация успела обогатить трех разных владельцев. Двое из них уехали в Париж, а третий умер от лихорадки, и теперь здесь правит семья Фонтене - Антуан-отец и Антуан-сын. Однако ни для кого не секрет, что подлинной хозяйкой плантации является Шарлотта, или, как ее величают, мадам Шарлотт. Все без исключения торговцы этого города оказывают ей почести, а местные правители стелятся перед ней, вымаливая благосклонность и деньги, которых у нее не счесть.
Говорят, она полностью забрала в свои руки управление, до мельчайших деталей вникая во все дела, и сама объезжает плантацию вместе с надсмотрщиком - знаешь, Стефан, никого в этом крае не презирают так, как надсмотрщиков, - говорят даже, она помнит всех своих рабов по именам. Она ничего для них не жалеет - еды и питья у них вдоволь, следит за их жилищами, возится с их малышами, разговаривает по душам с провинившимися, прежде чем определить наказание, и тем завоевывает их привязанность. Но то, как она расправляется с предателями, уже вошло в легенду. Следует отметить, что в здешних местах плантаторы пользуются неограниченной властью: они вправе запороть раба до смерти, если сочтут нужным.
Несколько слов о прислуге в доме - по словам местных торговцев, холеной, разряженной, чванливой и дерзкой. У одной только Шарлотты пять горничных. Рабов шестнадцать, или около того, приставлены к кухне, и никто не знает, сколько их следят за порядком в гостиных, музыкальных салонах и бальных залах особняка. Небезызвестный Реджинальд повсюду сопровождает хозяина, куда бы тот ни направился, если он вообще куда-то направляется. У этих рабов полно свободного времени, они часто наведываются в Порт-о-Пренс с набитыми золотом карманами, и тогда перед ними распахиваются двери всех лавок.
Зато Шарлотту редко можно увидеть вне ее огромного заповедника, который, между прочим, называется Мэйфейр*, [Мэйфейр - букв, майская ярмарка] - название пишется только по-английски, и я ни разу не видел, чтобы его писали на французский лад.
По приезде хозяйка дала два великолепных бала, во время которых ее муж, сидя в кресле, наблюдал за танцующими, и даже старик отец, несмотря на свою немощь, принимал участие в веселье. Местная знать, которую ничто не интересует, кроме удовольствий (впрочем, в здешних краях других забот практически и не знают), восхваляет Шарлотту за эти два праздника и жаждет новых, пребывая в уверенности, что хозяйка Мэйфейр в полной мере оправдает их ожидания.
Гостей развлекали ее собственные чернокожие музыканты, вино лилось рекой, гостям подавали экзотические местные блюда, а также превосходно приготовленные дичь и мясо. Шарлотта танцевала со всеми мужчинами, ни одного не пропустила, не считая, разумеется, собственного мужа, который взирал на происходящее одобрительно. Она собственноручно поила его вином, поднося бокал прямо к губам.
Насколько я успел узнать, если кто и зовет эту женщину ведьмой, то только собственные рабы, причем с благоговейным ужасом и почтением к ее силам целительницы, молва о которых разнеслась повсюду. Но позволь мне повториться: ни одна душа здесь ничего не знает о том, что произошло во Франции. Название Монклев никогда здесь не произносится. Считается, что семья родом с острова Мартиника.
Поговаривают, что Шарлотта поставила себе целью объединить всех плантаторов, совместными усилиями создать завод по очистке сахара и таким образом получать двойную выгоду с каждого урожая. Ходят слухи и о том, что местные торговцы замыслили вытеснить голландские корабли из Карибского бассейна; мы, видимо, до сих пор удачнее всех ведем дела - на зависть французам и испанцам. Но ты, Стефан, несомненно, лучше осведомлен в этом вопросе, чем я. В порту на причале много голландских кораблей, так что не сомневайся: как только с делом будет покончено, вернуться в Амстердам мне не составит труда. Я выдал себя за голландского купца, поэтому со мной обходятся с исключительной почтительностью.
Сегодня днем, устав от бесцельной прогулки, я вернулся в свое жилище, где к моим услугам двое рабов, готовых по первому знаку раздеть и выкупать меня, и написал хозяйке Мэйфейр, испросив разрешения посетить ее. Я объяснил, что, не доверяя почте, лично приехал, чтобы доставить ей чрезвычайно важное послание от очень дорогой - наверное, самой дорогой для нее на свете - особы, которая и сообщила мне этот адрес в ночь накануне своей смерти. И подписался полным именем.
Ответ пришел очень быстро. Мне предлагалось приехать в Мэйфейр сегодня же вечером. Ближе к сумеркам у входа в трактир, где я остановился, меня будет ждать карета. Я должен захватить с собой все необходимое, чтобы остаться на одну-две ночи - как пожелаю. Я намерен принять приглашение.
Стефан, я пребываю в большом волнении, но страха во мне нет. Теперь, после длительных размышлений, я знаю, что мне предстоит встреча с собственной дочерью. Но как сообщить ей об этом и следует ли вообще это делать - вот что глубоко меня тревожит.
Я твердо убежден, что в этом необыкновенном плодородном крае, в этой богатой и экзотической стране трагедия женщин из рода Мэйфейров наконец завершится. И произойдет это благодаря одной сильной и умной молодой женщине, которая цепко держит в своих руках мир и которая, несомненно, достаточно повидала, чтобы осознать, что выстрадали ее мать и бабушка за свои короткие жизни.
Я теперь пойду приму ванну, оденусь как полагается и приготовлюсь к встрече. Меня совсем не заботит мысль, что я увижу огромную колониальную плантацию. Трудно подобрать слова, способные выразить то, что творится сейчас в моей душе. Такое ощущение, Стефан, что вся моя жизнь до этого момента была написана бледными красками, и только теперь она приобретает глубину, как на картинах Рембрандта ван Рейна.
Я чувствую вокруг себя темноту, чувствую льющийся свет. Но еще острее я чувствую контраст между ними.
До следующего раза, когда я снова возьмусь за перо, остаюсь твой
Петир.

P. S. Переписано и отправлено в виде письма Стефану Франку тем же вечером.
П в А.

Порт-о-Пренс, Сан-Доминго
Дорогой Стефан!
Прошло целых две недели, с тех пор как я обращался к тебе последний раз. Как мне описать все, что произошло за это время? Боюсь, у меня не осталось времени, мой любезный друг, данная мне отсрочка слишком коротка, но тем не менее я должен успеть поведать обо всем, что видел, что выстрадал и что сделал.
Пишу эти строки поздним утром, проспав часа два после возвращения в трактир. Я поел, но совсем немного, лишь бы окончательно не потерять силы. Я молю Господа, чтобы то существо, которое преследовало и мучило меня весь длинный путь от Мэйфейр, наконец убралось восвояси, к своей ведьме. Это она послала его, чтобы свести меня с ума и уничтожить, но я дал достойный отпор.
Стефан, если дьявол не побежден, если атаки на меня возобновятся с утроенной силой, я откажусь от подробного повествования и вкратце изложу тебе лишь самые важные факты, после чего запечатаю письмо и спрячу в своем железном сундуке. Утром я договорился обо всем с хозяином трактира, и в случае моей кончины он позаботится об отправке этого сундука в Амстердам. Я также переговорил с местным агентом, двоюродным братом и другом нашего агента в Марселе, и велел ему проследить за тем, чтобы все мои указания были выполнены.
Позволь мне заметить, однако, что все, к кому я обращаюсь, считают меня сумасшедшим - такое впечатление я произвожу теперь на окружающих. Выручает золото - только с его помощью мне удается чего-то добиться: за доставку письма и сундука в твои руки обещано крупное вознаграждение.
Стефан, ты был прав, предостерегая меня, предчувствия тебя не обманули. Я все глубже и глубже погружаюсь в это зло, и спасти меня уже невозможно. Мне следовало вернуться домой, к тебе. Второй раз в жизни я испытываю горечь сожаления.
Я чуть жив. Одежда на мне изорвана, обувь пришла в негодность, руки оцарапаны шипами. Голова раскалывается после долгого ночного бега в потемках. Но времени не осталось, чтобы отдохнуть. Я не осмеливаюсь отплыть на корабле, отходящем от причала в этот самый час, ведь если то существо намерено меня преследовать, оно не отступит и в море. Лучше пусть уж нападет здесь, на суше, тогда хоть мой сундук не будет потерян.
Времени остается мало, а потому спешу рассказать тебе, что же все-таки произошло.
В тот день, когда я писал тебе последний раз, я покинул свое пристанище ближе к вечеру. Оделся в самое лучшее и спустился вниз, чтобы в назначенное время встретить экипаж. Впечатления, полученные накануне на улицах Порт-о-Пренс, позволяли предположить, что карета будет великолепной, и все же реальность превзошла все ожидания: за мной прислали изумительной работы остекленный экипаж с кучером, лакеем и двумя вооруженными всадниками; все четверо - черные африканцы в атласных ливреях и напудренных париках.
Поездка по холмам, покрытым живописными лесами, среди которых то тут то там виднелись красивые колониальные жилища в окружении цветников и в изобилии растущих в этих краях банановых деревьев, оказалась весьма приятной; высоко в небе плыли белые облака.
Не думаю, что тебе под силу представить пышность местного ландшафта, ведь нежнейшие растения, которые мы привыкли видеть только в оранжереях, обильно цветут здесь на воле круглый год, повсюду встречаются банановые рощи, а также гигантские красные цветы на тонких стеблях, не уступающих высотой деревьям.
Не менее очаровательными были неожиданные проблески воды вдалеке. Едва ли на свете можно найти море, сравнимое по голубизне с Карибским, - мне, во всяком случае, ничего подобного прежде видеть не доводилось. Зато здесь я имел предостаточно возможности любоваться удивительными красками. Особенно яркое впечатление создается с наступлением сумерек. Впрочем, об этом позже.
По пути я также проехал мимо двух небольших строений, очень приятных с виду, в стороне от дороги - за большими садами. А еще я миновал узкую речушку, рядом с которой раскинулось кладбище с мраморными памятниками, на которых были высечены французские имена. Медленно проезжая по мостику, я глядел в сторону кладбища и думал о тех, кто жил и умер в этой дикой стране.
Я столь подробно останавливаюсь на этом, дабы подчеркнуть, что чувства мои были убаюканы красотами, увиденными в пути, равно как и тяжелыми влажными сумерками и бескрайними ухоженными полями.
Неожиданно в конце мощеной дороги мне открылось великолепное зрелище: огромное сооружение, выстроенное в колониальном стиле: покатая крыша с множеством слуховых окошек, террасы, огибающие дом по всей длине, кирпичные колонны, оштукатуренные под мрамор...
Все многочисленные французские окна особняка были снабжены зелеными деревянными ставнями, которые можно наглухо запереть как от неприятельской атаки, так и от штормов.
Подъезжая к дому, я с удивлением отметил, что отовсюду льется свет. Никогда раньше мне не доводилось видеть, чтобы одновременно горело так много огней, даже при французском дворе. В кронах деревьев сияли в изобилии развешанные фонари. Вблизи я разглядел, что окна на обоих этажах распахнуты настежь, открывая взору сверкающие люстры, чудесную мебель и праздничное убранство комнат, расцветившее темноту яркими красками.
Я до такой степени увлекся лицезрением невиданной красоты, что вздрогнул от неожиданности, увидев хозяйку дома, которая вышла к садовым воротам, чтобы встретить меня, и в ожидании остановилась среди цветов - в своем лимонном атласном платье сама словно нежный цветок. Однако суровый и чуть холодный взгляд, которым она меня смерила, разрушил мимолетную иллюзию и сделал ее похожей на рассерженную девочку.
Пока я высаживался из кареты с помощью лакея, она подошла ближе по пурпуровым плитам, и тогда я заметил, что для женщины она очень высока ростом, хотя и гораздо ниже меня.
Я увидел перед собой светловолосую красавицу - так назвал бы ее и всякий другой, но ни одно описание не способно отразить, какой она была в действительности. Если бы Шарлотту увидел Рембрандт, он написал бы ее портрет. Несмотря на свою молодость, она производила впечатление сильной личности с поистине железным характером. Роскошное платье, украшенное кружевом и жемчугами, чересчур смело, как посчитали бы многие, открывало взорам высокую полную грудь, а узкие рукава, тоже отделанные кружевами, обтягивали на редкость красивой формы руки.
Я, быть может, излишне подробен в деталях, но дело в том, что я пытаюсь оправдать собственную слабость, и, надеюсь, ты сочтешь возможным отнестись ко мне снисходительно. Я сошел с ума, Стефан, - только сумасшедший мог сотворить такое. Прошу лишь об одном: когда ты вместе с другими станешь судить меня, прими во внимание все то, о чем я сейчас пишу.
Итак, мы стояли, молча разглядывая друг друга, и мне показалось, что и я и она вдруг испытали странное чувство - ощущение грозящей опасности. Эта женщина, с таким милым и юным лицом, с нежными щечками и губками, с большими невинными голубыми глазами, изучала меня так, словно в душе своей давно уже была мудрой старухой. Ее красота подействовала на меня как колдовские чары. Я по-глупому не мог отвести взгляд от ее длинной шеи, покатых плеч и красивых рук.
В голову мне пришла нелепая мысль: как чудесно было бы сжать ее в объятиях и почувствовать под пальцами упругую плоть. А еще мне показалось, что она смотрит на меня точно так же, как когда-то, много лет назад, смотрела ее мать в шотландском трактире, а я, покоренный ее красотой, сражался с дьявольским соблазном немедленно овладеть ею.
- Итак, Петир ван Абель, - обратилась она ко мне по-английски с едва заметным шотландским акцентом, - вы приехали.
Клянусь тебе, Стефан, это был голос юной Деборы. Должно быть, они часто беседовали по-английски, может даже статься, таковым был их способ сохранять в тайне свои разговоры.
- Дитя мое, - отвечал я на том же языке, - спасибо, что согласились принять меня. Я проделал долгий путь, чтобы увидеть вас, и никакие препятствия не могли бы мне помешать.
Все это время Шарлотта разглядывала меня - холодно и оценивающе, словно я был выставленным на продажу рабом. Она не скрывала откровенного любопытства, тогда как я всеми силами старался завуалировать свой жгучий интерес. Я был потрясен тем, что увидел: тонкий нос, глубоко посаженные глаза, чуть припухлые щеки - в точности как у меня самого. Цвет и структура волос - зачесанных назад и скрепленных большой заколкой - тоже напоминали мои.
Меня поглотила великая печаль. Это моя дочь - сомнений быть не может! И вновь я испытал то же ужасное чувство сожаления, которое впервые охватило меня в Монклеве, и вновь я увидел Дебору - разбитую куклу из белого воска, лежащую на камнях перед собором Сен-Мишель.
Наверное, Шарлотте каким-то образом передалась моя печаль, ибо личико ее на миг помрачнело. Но она, казалось, вознамерилась не поддаваться горю.
- Вы в точности как описывала моя мать, такой же красивый, - произнесла она, удивленно приподняв бровь. - Высокий, сильный, с хорошей осанкой и отличным здоровьем, надеюсь.
- Бог мой, мадам, какие странные слова, - я рассмеялся, испытывая неловкость. - Даже не знаю, как их воспринимать - то ли вы мне льстите, то ли подразумеваете нечто совершенно противоположное.
- Мне нравится ваша внешность, - сказала она, и на ее лице появилась странная улыбка, очень хитрая и презрительная, но в то же время по-детски милая. Она надула губки, как капризный ребенок, - и эта гримаска была полна невыразимого очарования - и долго, словно забыв обо всем, разглядывала меня, а потом наконец произнесла:
- Идемте со мной, Петир ван Абель. Расскажите все, что вам известно о моей матери. Особенно о ее смерти. А также объясните, какова цель вашего приезда. Только не лгите мне.
Последние слова она произнесла таким тоном, словно боялась какой-либо обиды с моей стороны, и оттого показалась вдруг такой хрупкой и ранимой, что меня буквально захлестнула безмерная нежность по отношению к ней.
- Я приехал не для того, чтобы лгать, - сказал я. - Вам известно хоть что-нибудь?
- Нет, - после минутного молчания холодно ответила Шарлотта, но было очевидно, что это неправда. Она присматривалась и изучала меня точно так же, как я не раз изучал других, стараясь проникнуть в их тайные мысли.
С легким кивком взяв меня под руку, Шарлотта направилась к дому. Ее грациозные движения, мимолетное прикосновение ткани юбки к моей ноге лишали меня возможности ясно мыслить. Она даже не взглянула на целый полк рабов, выстроившихся по обе стороны от тропы с фонарями и руках, дабы освещать нам путь. А вокруг благоухали цветы, цветными пятнами видневшиеся в темноте, и прямо перед домом росли массивные деревья.
Чуть-чуть не дойдя до ступеней лестницы, мы свернули в сторону - под сень деревьев, где стояла деревянная скамья.
Шарлотта жестом пригласила меня сесть, и я подчинился. Тьма вокруг быстро сгущалась, но желтые огни фонарей, развешанных в кронах деревьев, и ослепительно яркий свет, лившийся из окон дома, позволяли достаточно отчетливо видеть окружающую обстановку.
- С чего мне начать, мадам? - обратился я к хозяйке. - Я ваш слуга и расскажу обо всем так, как вы пожелаете.
Шарлотта сидела вполоборота ко мне, сложив руки на коленях, и в ее позе отчетливо ощущалось напряжение.
- Рассказывайте по порядку и без обиняков, - ответила она, буквально впиваясь в меня взглядом.
- Дебора не погибла в огне. Она бросилась вниз с церковной башни и разбилась о камни.
- Слава Богу! - прошептала Шарлотта. - Узнать об этом из человеческих уст...
Ее слова повергли меня в некоторое недоумение. Неужели призрак Лэшер уже рассказал ей обо всем, но она ему не поверила?
Шарлотта выглядела очень подавленной, и я даже засомневался, следует ли продолжать, однако после секундного колебания заговорил снова:
- На Монклев обрушилась сильнейшая буря, которую вызвала ваша мать. Ваши братья погибли, а вместе с ними и старая графиня.
Она молча смотрела куда-то вдаль, онемев от горя - или, возможно, от отчаяния. В эти минуты она казалась вовсе не взрослой женщиной, а маленькой потерянной девочкой.
Я счел необходимым вернуться в своем повествовании немного назад и объяснил Шарлотте, как очутился в городе и встретился с ее матерью. Затем я пересказал ей все, что знал со слов Деборы о призраке Лэшере и о том, как он без ведома Деборы умертвил графа, а потом оправдывался и защищался от ее гнева. В заключение я сообщил о желании Деборы, чтобы дочь обо всем узнала и остереглась.
По мере того как я рассказывал, ее лицо становилось все суровее, однако смотрела она не на меня, а куда-то в сторону. Я объяснил, как мог, значение предостережений ее матери, а затем поделился собственными мыслями об этом призраке и о том, что ни один маг никогда не писал о привидении, способном учиться.
Она по-прежнему молчала и не шевелилась, а на ее лице застыло выражение безудержной ярости. Когда же я наконец решился возобновить рассказ, заметив, что мне кое-что известно о призраках, Шарлотта резко перебила меня:
- Хватит об этом. И больше ни с кем здесь об этом не заговаривайте.
- Хорошо, не буду, - поспешил я заверить ее, а затем поведал, что последовало за моей встречей с Деборой, и описал день ее смерти во всех подробностях, опустив только одну, что это я сбросил Лувье с крыши. Просто сказал, что он умер.
Вот тут Шарлотта повернулась ко мне и с мрачной улыбкой спросила:
- Как же он умер, Петир ван Абель? Разве не вы столкнули его с крыши?
Ее лицо искривила холодная, исполненная гнева улыбка, хотя я не понял, чем именно был вызван этот гнев - моими словами или поступками или всем происшедшим в целом. Создавалось впечатление, будто она защищает своего демона, считая, что я оскорбил его, и таким образом выражает преданность ему. Ведь наверняка он рассказал ей о том, что я сделал. Впрочем, не берусь утверждать, что догадка моя верна. Точно знаю лишь одно: ее осведомленность о моем преступлении напугала меня, и, возможно, сильнее, чем я осмеливался самому себе признаться.
Я не стал отвечать на ее вопрос.
Шарлотта долго молчала. Казалось, она вот-вот разрыдается, но этого не случилось. Наконец она прошептала:
- Все решили, что я бросила свою мать. Но ведь вам известно, что это не так!
- Знаю. Ваша мать сама отослала вас сюда.
- Она приказала мне уехать! - вскричала Шарлотта, - Приказала! - Она на секунду замолкла, чтобы перевести дыхание, и заговорила уже более спокойно: - "Ступай, Шарлотта, - сказала мать. - Потому что если ты умрешь раньше меня или вместе со мной, моя жизнь пройдет впустую. Я не позволю тебе остаться здесь. Если мне суждено погибнуть на костре, я буду страдать еще больше, зная, что ты видишь это или мучаешься вместе со мной". Поэтому я сделала так, как она велела!..
Губы Шарлотты дрогнули, и мне опять показалось, что она готова расплакаться, но женщина лишь скрипнула зубами и на секунду задумалась, широко раскрыв глаза... Гнев одержал верх над слабостью, и она взяла себя в руки.
- Я любил Дебору, - сказал я.
- Да, знаю. А ведь ее муж и оба моих брата пошли против нее.
Я заметил, что она не назвала этого мужчину своим отцом, но ничего не сказал. Я не знал, следует ли мне вообще говорить что-то по этому поводу или нет.
- Как мне успокоить ваше сердце? - спросил я, - Быть может, вас утешит сознание того, что все они наказаны и не смогли насладиться победой, отняв жизнь у Деборы.
- Да, верно... - И тут она горестно улыбнулась мне и прикусила губу, отчего ее личико стало нежным и трогательным, как у маленькой девочки, которую легко обидеть. Я не удержался и поцеловал ее, не встретив, к своему удивлению, никакого сопротивления, - она лишь потупила взор.
Мой порыв явно ошеломил ее. Да и меня тоже. Целовать ее; вдыхать аромат ее кожи, чувствовать близость полной груди оказалось столь сладостно, что я совершенно оцепенел, но тут же пришел в себя и заявил, что должен рассказать ей о призраке. Мне тогда казалось, что единственное спасение - переключить мысли на то дело, которое привело меня сюда.
- Я должен поделиться с вами своими мыслями об этом призраке и об опасности, которую он может навлечь на вас. Думаю, вам известно, как я познакомился с вашей матерью. Наверняка она вам рассказала всю историю.
- Вы испытываете мое терпение, - сердито произнесла Шарлотта.
- Каким образом?
- Тем, что знаете то, что вам не положено знать.
- А разве вам мать не рассказывала? Ведь это я спас ее из Доннелейта.
Шарлотту явно заинтересовали мои слова, но гнев ее не остыл.
- Скажите-ка мне вот что, - попросила она, - вам известно, каким образом ее мать научилась вызывать своего, как она его называла, дьявола?
- Сюзанна узнала об этом из книги, которую ей показал судья-инквизитор. Она всему научилась от этого судьи, потому что до того она была просто знахаркой, повитухой, каких много, и ничего особенного собой не представляла.
- А ведь вполне возможно, что представляла. Мы все не такие, какими кажемся. Мы учимся только тому, чему должны научиться. Если задуматься, кем стала здесь я, с тех пор как покинула материнский дом... В конце концов, это действительно был дом моей матери. На ее золото его обставили и устлали коврами, на ее золото покупали дрова для каминов.
- Горожане судачили об этом, - признался я. - До встречи с вашей матерью у графа ничего не было, кроме титула.
- Да, и долгов. Но все это теперь в прошлом. Он мертв. А я знаю, вы рассказали мне все, что велела мать, истинную правду. Однако мне известно кое-что еще - нечто такое, о чем вы даже не догадываетесь. Я отлично помню слова матери о вас - о том, что она могла довериться вам полностью.
- Рад, что она так считала. Я никому не выдал ни одной ее тайны.
- Кроме своего ордена. Кроме Таламаски.
- Но это никоим образом нельзя назвать предательством.
Она отвернулась.
- Дражайшая Шарлотта, - продолжал я, - я любил вашу мать и готов повторять это снова и снова. Я умолял ее остерегаться этого призрака и его силы. Не стану утверждать, что предсказал ее судьбу, - этого не было. Но я боялся за нее. Меня всегда пугало ее стремление использовать призрака в своих целях...
- Не желаю больше ничего слушать! - Шарлотта опять пришла в ярость.
- Что я могу сделать для вас? - спросил я.
Она задумалась, но явно не над моим вопросом и в конце концов решительно заявила:
- Я никогда не буду страдать так, как страдала мать, а до нее моя бабка...
- Я буду молиться, чтобы ваше пожелание сбылось. Я пересек океан, чтобы...
- Но ваше предупреждение, равно как и сам приезд не имеют к этому никакого отношения. Не хочу и не буду страдать - вот и все. В матери с юности таилась какая-то печаль... Печаль и надломленность присутствовали в ее душе всегда, до самой смерти.
- Понимаю.
- Меня миновали подобные раны. Я уже стала женщиной и жила здесь, когда на нее обрушились все эти ужасы. Мне выпала судьба столкнуться с другими несчастьями, и вы сами в этом убедитесь сегодня, когда взглянете на моего мужа. В целом мире не найдется врача, который смог бы его вылечить. И ни одной знахарки. А у меня всего лишь один здоровый сын от него, и этого мало.
Я вздохнул.
- Однако нам пора идти, поговорим позже, - сказала она.
- Да, обязательно. Нам необходимо все обсудить.
- Нас ждут. - Она поднялась, и я вместе с ней. - Ни слова о матери в присутствии других. Ни слова! Вы приехали лишь затем, чтобы повидаться со мной.
- Да, конечно. Потому что я торговец, собираюсь обосноваться в Порт-о-Пренс и мне нужен ваш совет.
Она устало кивнула.
- Чем меньше вы будете говорить, тем лучше, - бросила она и, повернувшись, направилась к лестнице.
- Шарлотта, прошу вас, не закрывайте от меня свое сердце, - умоляющим тоном попросил я и попытался взять ее за руку.
Она вся напряглась, но тут же улыбнулась неестественно милой и спокойном улыбкой и повела меня вверх по ступеням к главному входу.
Можешь представить себе, Стефан, каким подавленным я себя чувствовал. Как следовало мне понимать столь странные слова? Да и сама она немало меня озадачила своими мгновенными превращениями: она казалась то ребенком, то - буквально через секунду - древней и мудрой старухой. Не было уверенности и в том, что она всерьез приняла и мои предостережения, а точнее, предостережения самой Деборы, которые та поручила мне передать. А может быть, я переусердствовал с собственными советами и наставлениями?
- Мадам Фонтене, - попросил я, когда мы поднялись на несколько ступеней и подошли к двери, - мы обязательно должны поговорить еще раз. Обещаете?
- Когда моего мужа уложат спать, мы останемся одни.
Произнося последнюю фразу, она задержала взгляд на мне, и я, кажется, покраснел. На ее щеках тоже заиграл румянец, а губы сложились в игривой улыбке.
Мы вошли в центральный зал, очень просторный, хотя, конечно, совсем не похожий на те, что встречаются во французских chateau*. [Chateau - замок (фр.)] Его украшала изящная лепнина, а под потолком сияла великолепная люстра со свечами из чистого воска. Дверь в противоположном конце зала выводила на заднюю террасу, откуда были видны край скалы и деревья с фонариками меж ветвей, совсем как в саду перед домом. Только тогда до меня дошло, что шум, который я слышал, производил вовсе не ветер, а море вдалеке.
Из обеденного зала, куда мы вошли, открывался чудесный вид на скалы и черную воду у их подножия. Следуя за Шарлоттой, я любовался отблесками огней на поверхности моря и с удовольствием прислушивался к шуму волн. Легкий бриз, теплый и влажный, играл в листве.
Что касается самого зала, протянувшегося по всей ширине дома, то в нем последние новинки европейской моды гармонично сочетались с непритязательным колониальным стилем.
Стол был покрыт тончайшим полотном и сервирован массивным столовым серебром изумительной работы - нигде в Европе мне не доводилось видеть таких чудесных серебряных вещей.
Тяжелые канделябры отличались изысканностью резьбы, под каждой тарелкой лежала отделанная кружевом салфетка, кресла были обиты великолепным бархатом с оборками по краям, а над столом висело огромное деревянное опахало на шарнире. Сидевший в углу маленький негритенок ритмично дергал за веревку, продетую сквозь кольца, укрепленные вдоль всего потолка и стены в дальнем конце зала, и таким образом приводил в движение этот своеобразный вентилятор.
Благодаря опахалу и распахнутым настежь многочисленным дверям, выходившим в сторону моря, в зале парила приятная прохлада, а в воздухе стоял тончайший аромат.
Не успел я опуститься в кресло слева от хозяйского места во главе стола, как появились рабы, разодетые в европейские шелка и кружево, и принялись расставлять на столе блюда с едой.
Почти одновременно с ними в зал вошел молодой муж, о котором я столько слышал. Держался он прямо и самостоятельно скользил ногами по полу, однако при этом всем своим весом опирался на огромного мускулистого негра, который поддерживал его, обхватив за талию. Руки молодого человека со скрюченными кистями и безвольными пальцами казались такими же слабыми, как и ноги. И все же он производил впечатление неотразимого красавца.
Прежде чем поддаться болезни, он, наверное, был незаурядным кавалером в Версале, где и завоевал свою невесту. В ладно сшитом платье, достойном короля, с драгоценными перстнями, унизавшими все пальцы, в огромном красивом парижском парике, украшавшем голову, он на самом деле выглядел впечатляюще: пронзительно серые глаза, крупный рот, тонкие губы и решительный подбородок...
Опустившись в кресло, он предпринял несколько безрезультатных попыток сесть поглубже, и тогда сильный раб подтянул хозяина так, чтобы тому было удобно, а затем подвинул кресло и встал за его спинкой.
Шарлотта опустилась в свое кресло, но не во главе стола, а как раз напротив меня, по правую руку от мужа, дабы помогать ему во время еды. В зал вошли еще две персоны - как я вскоре выяснил, братья, Пьер и Андре, оба пьяные, оба едва ворочали языками и глупо шутили. Вслед за молодыми людьми появились четыре дамы, разодетые в пух и прах, - две помоложе и две постарше - видимо, кузины, тоже из постоянных обитателей дома, Пожилые дамы по большей части молчали, лишь время от времени совершенно невпопад задавали нелепые вопросы - обе были туговаты на ухо и довольно дряхлы. Что касается двух дам менее преклонного возраста, то и они уже давно распрощались с молодостью, но проявляли живость ума и хорошее воспитание.
Перед самым началом трапезы появился доктор - довольно пожилой пьяненький господин, одетый, как и я, строго, в черное. Он прискакал верхом с соседней плантации, с благодарностью принял приглашение к столу и стал жадно поглощать вино.
Вот и вся компания. За спиной у каждого из нас стоял всегда готовый к услугам раб, чьей задачей было предлагать то или иное блюдо, следить за тем, чтобы тарелка не оставалась пустой, и подливать вино в бокалы, стоило отпить хотя бы глоток.
Молодой муж завел со мной весьма приятную беседу, и мне сразу стало совершенно ясно, что болезнь никак не затронула его мозг и что он до сих пор не утратил вкуса к жизни и к хорошей еде, которую ему подавали с двух сторон: Шарлотта кормила его из ложки, а Реджинальд - слуга - разламывал хлеб. Он отметил, что вино великолепно, и за оживленным разговором со всей компанией съел две тарелки супа.
Все блюда были сильно сдобрены специями и отлично приготовлены. На первое подали суп из даров моря с большим количеством перца, затем - несколько видов мяса, а на гарнир - жареный картофель, жареные бананы, много риса, бобов и других отменно вкусных продуктов.
В течение всего обеда присутствовавшие обменивались репликами - в основном по-французски, за столом не смолкали шутки и смех. В обшей беседе не принимали участия только пожилые дамы, тем не менее они не скучали и выглядели вполне довольными.
Шарлотта говорила о погоде, о делах на плантации, о том, что ее муж должен завтра обязательно поехать с ней и взглянуть на урожай, о том, что молодая рабыня, купленная прошлой зимой, отлично справляется с шитьем... и так далее, в том же духе. Муж отвечал ей с воодушевлением и время от времени обращался ко мне с вежливыми вопросами - как прошло мое путешествие, как мне нравится Порт-о-Пренс, сколько я еще здесь пробуду - и светскими замечаниями по поводу дружелюбия здешних людей и того, что дела в Мэйфейр идут в гору. А еще он рассказал мне, что они собираются купить соседнюю плантацию, как только удастся уговорить ее владельца, спившегося картежника.
Единственными, кто стремился противоречить хозяину, были его подвыпившие братья - они отпустили несколько презрительных замечаний. Младший, Пьер, внешностью во многом уступавший больному брату, придерживался того мнения, что земли у семьи вполне достаточно и соседская плантация им ни к чему и что Шарлотта слишком активно занимается делами плантации, а это женщине не подобает.
Сентенции Пьера прозвучали под громкие одобрительные возгласы Андре, который заляпал всю свою кружевную манишку, набивал едой полный рот и жирными пальцами оставлял пятна на бокале. Он в свою очередь настойчиво предлагал после смерти отца продать всю землю и вернуться во Францию.
- Не смей говорить о его смерти! - резко оборвал Андре старший, калека Антуан.
Братья в ответ лишь презрительно фыркнули.
- А как он сегодня? - спросил доктор, отрыгивая. - Даже боюсь спрашивать, лучше ему или хуже.
- А чего можно ждать? - отвечала одна из кузин, когда-то, судя по всему, красавица. Однако и сейчас она не утратила обаяния и привлекательности, так что смотреть на нее было приятно. - Я очень удивлюсь, если за сегодняшний день он произнесет хоть слово.
- А почему бы и нет? - спросил Антуан. - Разум его остается таким же ясным, каким был всегда.
- Да, - подтвердила Шарлотта, - он правит твердой рукой.
Началась словесная перепалка, все говорили одновременно, и одна из престарелых дам потребовала, чтобы ей объяснили, что происходит.
Наконец вторая старуха, настоящий сморчок каких поискать, которая, не отвлекаясь ни на секунду, словно прожорливое насекомое, все время что-то жевала, склонившись над тарелкой, внезапно подняла голову и, обращаясь к пьяным братьям, прокричала:
- Вы оба - никчемные негодники, и с плантацией вам не справиться!
Те ответили глумливым смехом, в то время как обе женщины помоложе со страхом поглядывали то на Шарлотту, то на почти парализованного, бесполезного мужчину, чьи руки лежали возле тарелки, как две мертвые птицы.
Тогда старуха, видимо довольная произведенным эффектом, выдала следующее заявление:
- Здесь всем заправляет Шарлотта!
Услышав такие речи, женщины помоложе совсем перепугались, пьяные братья опять принялись хохотать и фыркать, а на лице калеки Антуана появилась обаятельная улыбка.
Однако вскоре бедняга пришел в столь сильное возбуждение, что его буквально начало трясти. И тогда Шарлотта поспешно сменила тему и заговорила о приятном. На меня вновь посыпались вопросы о моем путешествии, о жизни в Амстердаме, о теперешнем состоянии дел в Европе, в частности о перспективах ввоза кофе и индиго. Мне, в свою очередь, начали рассказывать, что жизнь на плантации очень скучна, что никто здесь ничего не делает, только ест, пьет и развлекается... и так далее, и тому подобное, когда вдруг Шарлотта мягко прервала разговор и отдала приказ черному рабу Реджинальду сходить за старым хозяином и привести его в зал.
- Он разговаривал со мной весь день, - тихо сообщила она присутствующим, скрыто торжествуя.
- Вот как? Да это просто чудо! - заявил пьяный Андре, который к этому времени уже ел как свинья, обходясь без ножа и вилки.
Старый доктор, прищурившись, посмотрел на Шарлотту, не обращая внимания на то, что его кружевное жабо все вымазано едой, а вино из дрожащего в нетвердой руке бокала проливается на стол. Казалось, еще секунда, и он уронит сам бокал. У стоящего за его спиной молодого раба вид был очень встревоженный.
- Что значит - разговаривал с вами весь день? - переспросил доктор. - Когда я последний раз его видел, он находился в полнейшем ступоре.
- Его состояние меняется ежечасно, - ответила одна из кузин.
- Он никогда не умрет! - прогремела старуха, вгрызаясь в очередной кусок.
В эту минуту в комнату вошел Реджинальд, поддерживая высокого, седовласого, очень истощенного, похожего на скелет мужчину. Закинув тонкую руку на плечи раба и склонив набок голову, старик поочередно обвел взглядом всю компанию - в его блестящих глазах светился острый ум.
Его усадили во главе стола, а поскольку он не в состоянии был сидеть прямо, привязали шелковыми шалями к спинке кресла. Реджинальд, видимо досконально знающий процедуру, приподнял подбородок старого хозяина, так как тот не мог самостоятельно держать голову.
Кузины тут же принялись трещать о том, как приятно видеть его в добром здравии и что они просто поражены столь заметным улучшением его самочувствия. Свое удивление выразил и доктор.
Когда же старик заговорил, пришла моя очередь удивиться.
Он дернул вялой рукой и, приподняв ее, со стуком опустил на стол. В ту же секунду уста его открылись и послышался глухой монотонный голос, хотя лицо не исказила ни одна морщинка - лишь нижняя челюсть чуть опустилась:
- Мне еще далеко до смерти, и я не желаю ничего о ней слышать!
Безвольная рука вновь судорожно дернулась над столом и с грохотом упала.
Шарлотта, прищурившись, следила за всем происходящим, глаза ее поблескивали. Я впервые видел ее такой собранной и сосредоточенной - все ее внимание было приковано к лицу старика и его безжизненно лежавшей руке.
- Бог мой, Антуан, - вскричал доктор, - не станете же вы винить нас за излишнее беспокойство!
- Мой разум ясен, как всегда! - заявил полуживой старик тем же бесцветным голосом. Очень медленно повернув голову, словно она была деревянной болванкой на скрипящем шарнире, он обвел всех взглядом и вновь с кривой улыбкой обратился в сторону Шарлотты.
Стремясь повнимательнее всмотреться, я наклонился вперед, чтобы свечи не слепили глаза, и только тогда увидел, что глаза старика налиты кровью, а лицо словно замороженная маска - при малейшей смене его выражения казалось, будто ледяная поверхность покрывается трещинами.
- Я доверяю тебе, моя любимая невестка, - заявил он, и на этот раз полное отсутствие интонации с лихвой окупилось громогласностью.
- Да, mon pre, - сладким голосом ответила Шарлотта, - я всегда буду заботиться о вас, не сомневайтесь.
И, придвинувшись к мужу, она пожала его безвольную руку.
- Отец, вы не страдаете от боли? - тихо спросил несчастный калека, и во взгляде его, обращенном на старика, промелькнул страх - кто знает, возможно, он видел перед собой собственное будущее.
- Нет, сын мой, я никогда не чувствую боли. - Ответ прозвучал успокаивающе.
Чем дольше я наблюдал за полуживым созданием, гораздо более похожим на деревянную куклу, чем на человека, тем тверже становилась моя уверенность, что беседу с нами ведет вовсе не оно, а нечто вселившееся внутрь его и завладевшее его душой. На меня как будто снизошло секундное озарение: я вдруг увидел подлинного Антуана Фонтене, загнанного в ловушку собственного тела, лишенного способности управлять даже своим голосом, - и этот Антуан Фонтене смотрел на меня глазами, полными ужаса.
Видение промелькнуло как молния, но было тем не менее удивительно отчетливым. Я резко повернулся к Шарлотте и встретил ее холодный, вызывающий взгляд, словно побуждающий меня произнести вслух пришедшую на ум догадку. Старик в свою очередь долго не сводил с меня пристального взгляда и внезапно оглушительно расхохотался, заставив вздрогнуть от неожиданности всех присутствующих.
- Ради всего святого, Антуан! - взмолилась симпатичная кузина.
- Отец, выпей вина, - предложил старший сын. Черный слуга Реджинальд потянулся за бокалом, но старик вдруг сам поднял обе руки, уронил их на стол, а затем, зажав ими бокал, с горящим взором поднес его ко рту и выплеснул содержимое себе в лицо... Вино потекло по подбородку, однако несколько капель все же попали в рот.
Сидевшие за столом замерли в ужасе. Реджинальд оцепенел. И только Шарлотта, с едва заметной улыбкой наблюдавшая за проделкой старого джентльмена, суровым тоном произнесла, поднимаясь из-за стола:
- Ну хватит, отец, вам пора в постель.
Рука старца со стуком упала на стол. Реджинальд тщетно попытался поймать выпавший из ослабевших пальцев бокал - тот опрокинулся, остатки вина залили скатерть.
Окаменелые челюсти вновь разомкнулись, и глухой голос произнес:
- Я устал от разговоров. Пожалуй, мне лучше уйти.
- Да, нужно отдохнуть. - Шарлотта подошла к его креслу. - А мы вас навестим.
Неужели больше ни одной живой душе не бросился в глаза весь этот ужас? Разве никто не видел, что безвольными конечностями старика управляет дьявольская сила? Реджинальд поднял старца на ноги и повел прочь из зала - точнее, даже не повел, а понес, ибо старший Фонтене уронил голову на грудь и, казалось, не мог уже и пальцем пошевельнуть. Кузины молча, с отвращением смотрели ему вслед. Пьяные братья едва ли не кипели от злости, а доктор, только что осушивший очередной бокал красного вина, лишь качал головой. Шарлотта проводила старика невозмутимым взглядом и, едва дверь за ним закрылась, вернулась на свое место за столом.
Наши глаза встретились. Готов поклясться, что ее взор в тот момент горел ненавистью ко мне за то, что я все понял. Пытаясь скрыть неловкость, я отпил немного вина - оно было отменного вкуса, хотя, как я успел заметить, чересчур крепкое - и почувствовал, как по всему телу разлилась непривычная слабость.
- Я уже много лет не видела, чтобы его руки так двигались, - подала вдруг голос глухая старуха, та, что была похожа на насекомое. Она обращалась ко всем и одновременно ни к кому конкретно.
- Ну а мне показалось, что говорил не он, а сам дьявол! - откликнулась симпатичная дама.
- Черт бы его побрал, он никогда не умрет, - прошептал Андре, падая лицом в тарелку, и мгновенно заснул. Его опрокинутый бокал скатился со стола.
- Да, его умирающим не назовешь, - с тихим смешком согласилась Шарлотта, по-прежнему взирая на все происходящее с самым невозмутимым видом.
И тут все вздрогнули. Неожиданно откуда-то с лестницы - наверное, с верхней площадки - донеслись раскаты жуткого хохота, от которого всех присутствующих буквально передернуло, - старик еще раз напомнил о себе.
Лицо Шарлотты приняло суровое выражение. Нежно похлопав мужа по руке, она поспешно покинула обеденный зал, успев все-таки при этом бросить взгляд в мою сторону.
Наконец старый доктор со вздохом объявил, что должен ехать домой, однако к этому времени он так напился, что, несмотря на неоднократные попытки, не в силах был встать из-за стола. Как раз в это время прибыли еще два гостя, хорошо одетые французы. Им навстречу тут же направилась симпатичная пожилая дама, тогда как остальные три уже покидали обеденный зал. Самая старшая из них, сморчок, при этом злобно оглядывалась на уснувшего лицом в тарелке Андре и что-то недовольно бормотала себе под нос. Пьер тем временем поднялся из-за стола и помог встать напившемуся доктору, после чего парочка, покачиваясь, удалилась на террасу.
Оставшись наедине с Антуаном, - сонм рабов, убиравших со стола, не в счет, - я спросил хозяина дома, не пожелает ли он выкурить со мной сигару, и добавил, что как раз в тот день приобрел две штуки в Порт-о-Пренс, кажется неплохие.
- О, в таком случае вы должны попробовать мои - из табака, который я здесь выращиваю, - объявил он.
Мальчишка-раб принес нам сигары и огня и остался стоять рядом со своим господином, чтобы давать тому затянуться, когда он пожелает.
- Вы должны простить моего отца, - тихо произнес Антуан, словно не желая, чтобы его услышал кто-либо, кроме меня. - Ум у него чрезвычайно острый. Это все ужасная болезнь виновата.
- Прекрасно понимаю, - отозвался я.
Из гостиной напротив, где расположились остальные участники обеда, доносились смех и оживленный разговор. Судя по всему, Пьер с доктором тоже участвовали в общем веселье.
Двое черных рабов, совсем еще мальчики, тем временем пытались поднять из-за стола Андре. Тот в ответ лишь злился и что-то бормотал в пьяном возмущении, а потом резко вскочил и ударил одного из мальчишек так сильно, что бедняга расплакался.
- Не глупи, Андре, - устало урезонил родственника Антуан и сочувственно обратился к пострадавшему: - Подойди сюда, малыш.
Раб подчинился, а буян вне себя от ярости вылетел из обеденного зала.
- Возьми монету из моего кармана, - велел мальчишке хозяин. Тот не заставил себя ждать - похоже, ритуал был ему хорошо знаком - и с сияющими глазами зажал в руке награду.
Наконец появилась хозяйка дома в сопровождении Реджинальда, и на этот раз вместе с ней был розовощекий малыш, благословенный агнец, и две няни-мулатки, ни на шаг от него не отходившие, словно это не ребенок, а драгоценная фарфоровая чашка, готовая в любую секунду разбиться.
При виде отца малыш радостно засмеялся и задрыгал ножками, в то время как несчастный калека не в силах был шевельнуть рукой, чтобы приласкать сына. Какое печальное зрелище!
Тем не менее Антуан в ответ улыбнулся, а когда прелестное создание на несколько мгновений опустили ему на колени, нежно поцеловал светлую головку.
Никаких тревожных признаков в поведении ребенка я не заметил, но, уверен, в столь юном возрасте болезнь не давала о себе знать и у Антуана, Дитя унаследовало лучшие черты как от отца, так и от матери - я впервые видел такого очаровательного младенца.
Наконец мулатки, обе очень симпатичные, получили разрешение забрать малыша и унести в детскую - подальше от мира, таящего в себе столько опасностей.
Хозяин дома тоже начал прощаться, взяв с меня обещание, что я останусь в Мэйфейр столько, сколько пожелаю. Напоследок я выпил еще немного вина, решив про себя, что на этом и закончу, так как голова начинала кружиться.
Не помню, каким образом я вдруг оказался на полутемной террасе, рядом с красавицей Шарлоттой. Как потом выяснилось, она привела меня сюда, чтобы дать возможность полюбоваться садом, неярко освещенным разноцветными фонарями. Мы опустились на деревянную скамью.
Несмотря на то что я взмолился больше не наливать мне, - сам не понимаю, как это я умудрился столько выпить, - Шарлотта и слышать ничего не захотела:
- Это лучшее мое вино, я привезла его из дому.
Из вежливости пришлось согласиться. Чувствуя, что пьянею все сильнее, и желая прояснить голову, я поднялся со скамьи и, покрепче ухватившись за деревянные перила, глянул вниз. Казалось, ночь полна темных призраков: какие-то тени - наверное, рабы - сновали по саду. Проходившая мимо пышнотелая загорелая красотка одарила меня улыбкой. Голос Шарлотты доносился до меня словно сквозь сон:
- Итак, красавец Петир, что еще вы хотите мне сказать?
"Почему она так странно ко мне обращается? - подумал я. - Ведь наверняка ей известно, что я ее отец".
Хотя, с другой стороны, вполне вероятно, что она этого и не знала. Что ж, как бы то ни было, я должен хотя бы попытаться все объяснить. Неужели она не понимает, что этот дух никак нельзя назвать обычным привидением? Ведь существо, которое способно завладеть телом старика и полностью подчинить его своей воле, на самом деле черпает свою силу от нее, и в то же время, не ровен час, может повернуться против нее... Однако Шарлотта не пожелала меня слушать.
Взглянув в сторону ярко освещенного обеденного зала, я увидел, как мальчишки-рабы в блестящих голубых атласных ливреях наводят там порядок. Вытирая сиденья кресел и подбирая упавшие салфетки, они играли и бесились как чертенята, не подозревая, что я наблюдаю за их развлечениями.
Я обернулся к Шарлотте и столкнулся с холодным немигающим взглядом красивых глаз. А еще заметил, что она распустила волосы и словно кабацкая девка, низко обнажила великолепные белые плечи и грудь. Я не мог отвести глаз от представшей передо мной картины, хотя отлично сознавал, что отец не имеет права так смотреть на собственную дочь - это было явным грехом.
- Вы переоцениваете свои знания, - заговорила она, продолжая прерванный разговор, суть которого уже выпала из моего смятенного сознания. - Но ведь, по словам матери, вы все равно что священник - знакомы только с законами и теориями. С чего это, скажите на милость, вы взяли, что духи есть зло?
- Вы меня не поняли. Речь не о том, что духи несут зло, а о том, что они опасны. О том, что они враждебны к людям и совершенно неуправляемы. Я не называю их порождением ада, поскольку не знаю, так ли это.
Язык отказывался мне подчиняться, тем не менее я постарался объяснить Шарлотте, что, согласно учению Католической церкви, все "неизвестное" обладает демонической природой, - в этом-то и заключается основное и принципиальное различие между церковью и Таламаской, много лет тому назад послужившее причиной основания нашего ордена.
Мальчишки по-прежнему носились по залу, прыгали, кружились, то появляясь в поле моего зрения, то исчезая в глубине зала. Голова моя была словно в тумане.
- А почему вы не допускаете мысли, что я досконально изучила этого духа и вполне могу им управлять? - спросила Шарлотта. - Неужели вы и в самом деле полагаете, что моя мать не держала его в своем подчинении? Неужели вы не понимаете, что со времен Сюзанны кое-что существенно изменилось?
- Да все я понимаю. Я ведь видел старика. Мысли путались, я не мог найти подходящих слов, а воспоминания об увиденном в обеденном зале мешали рассуждать логически. Отчаянно хотелось выпить, однако я удержался - будет только хуже.
Слава Богу, Шарлотта взяла у меня из рук бокал. Казалось, она пришла к какому-то решению.
- Моя мать не знала, что стоило ей только повелеть, и Лэшер вселится в кого угодно, хотя любой священник мог бы ей рассказать про людей, одержимых дьяволом; впрочем, в тех случаях вторжение в чужую душу не приносило пользы.
- О какой пользе вы говорите?!
- Всем им приходится в конце концов покидать новое тело - как бы ни старались, они не могут стать этим человеком. Ах, если бы только Лэшер мог превратиться в старика...
Я пришел в ужас от услышанного, однако Шарлотту, похоже, это лишь позабавило - по ее губам пробежала улыбка.
- И все-таки, что вы считали необходимым передать мне? - жестом указав на место рядом с собой, вернулась она к первоначальной теме разговора.
- Я хотел предупредить, попросить вас отказаться от этого существа, отдалиться от него и не строить свою жизнь, рассчитывая на его силу, о которой нам ничего не известно. Вы не должны учить его. Ведь он и понятия не имел о возможности завладеть душой человека - именно вы научили его этому искусству. Разве я не прав?
Шарлотта промолчала и словно задумалась.
- Значит, вы просвещаете демона, чтобы он служил вашим целям?! - продолжал я. - Сюзанна, будь она в состоянии прочесть демонологию, которую ей показал инквизитор, сумела бы наслать демона на человека. Равно как и Дебора, уделяй она больше внимания книгам. Нет, эта задача досталась вам, и то, что задумал инквизитор, осуществилось лишь в третьем поколении! Чему еще вы хотите обучить существо, уже способное вторгаться в души людей, вызывать бурю и превращаться в неотразимо прекрасного призрака в открытом поле?
- Что вы имеете в виду? Какой еще призрак? - заинтересовалась Шарлотта.
Я рассказал ей о том, что видел в деревне Доннелейт, - о полупрозрачной человеческой фигуре среди древних камней, которая - ив этом у меня не было ни малейших сомнений - не имела ничего общего с реальностью. Впервые за все время нашего общения Шарлотта проявила такое внимание к моим словам.
- Вы видели его? - недоверчиво переспросила она.
- Да, конечно, видел, и Дебора тоже.
- А вот передо мной он никогда в таком виде не появлялся... - едва слышно прошептала Шарлотта и. - уже громче - решительно заявила - Но тут какая-то ошибка: простушка Сюзанна считала его черным человеком - дьяволом, как его называли, - именно в таком обличье она его и видела.
- Но в его внешности не было ничего ужасного - напротив, он выглядел скорее красивым.
Шарлотта в ответ лишь озорно рассмеялась, и глаза ее неожиданно вспыхнули живым огнем.
- Значит, она воображала себе дьявола красивым, и Лэшер для нее превратился в красавца. Вот видите, все, что он есть, проистекает от нас.
- Возможно, мадам, возможно. - Терзаемый жаждой, я покосился на пустой бокал, но решил, что не стану напиваться. - А возможно, и нет.
- Да, вот почему меня так привлекает это создание, - сказала она, - Разве вы до сих пор не поняли, что само по себе оно не умеет мыслить? Оно способно сосредоточиться только по приказу Сюзанны; по зову Деборы оно научилось концентрироваться в одном месте и вызывать бурю; а я научила его превращаться в старика. И оно в восторге от этих проделок, ему доставляет удовольствие разглядывать нас человеческими глазами. Неужели так трудно догадаться, что именно своей изменчивостью, стремлением к постижению нового и нежеланием останавливаться на достигнутом оно мне и нравится?
- Но оно таит в себе опасность! - прошептал я. - Это существо лжет.
- Нет, это невозможно. Спасибо, что предупредили, но все ваши предостережения настолько беспочвенны, что над ними можно только посмеяться.
Она протянула руку к бутылке и вновь наполнила мой бокал.
Но я не принял его.
- Шарлотта, умоляю...
- Петир, позвольте мне говорить откровенно, потому что вы этого заслуживаете. Наша жизнь наполнена борьбой, мы ко многому стремимся и вынуждены преодолевать неисчислимые препятствия. Сюзане, например, мешали ее наивность и невежество. Дебору воспитали как сельскую оборванку, и даже в собственном замке она всегда оставалась не более чем страшащейся всего на свете крестьянской девчонкой, считавшей Лэшера единственным источником своего благосостояния.
Так вот, я не сельская знахарка, не пугливая девчонка без роду и племени. Я родилась и выросла в богатстве и роскоши, мне дали отличное образование, и с малых лет я привыкла получать все, что только могла пожелать. В свои неполных двадцать два года я уже мать, а вскоре, наверное, стану вдовой. Я управляю всем поместьем и начала делать это еще до того, как мать поделилась со мной своими тайнами и прислала сюда Лэшера. И в дальнейшем я по-прежнему намерена изучать это существо, использовать его и позволить ему черпать силы там, где их в избытке, то есть у меня.
Полагаю, что вы не нуждаетесь в дальнейших объяснениях, Петир ван Абель, - ведь мы с вами очень похожи, и на то есть свои причины. Вы сильный человек, я тоже. Однако я хочу, чтобы вы поняли кое-что еще: я полюбила этого духа - слышите? - я научилась его любить! Потому что этот дух стал моей волей!
- Он погубил вашу мать! - воскликнул я и вновь заговорил о безграничном коварстве сверхъестественных сил, подтверждение чему мы находим во множестве древних легенд и сказаний. В завершение своей тирады я заявил, что это существо нельзя до конца понять разумом, а следовательно, нельзя и управлять им разумно.
- Моя мать отлично знала вам цену, - печально покачала головой Шарлотта, протягивая мне бокал с вином, от которого я в очередной раз отказался. - Все вы из Таламаски в конечном итоге не лучше католиков и кальвинистов.
- Ничуть не бывало, - сказал я. - У нас с ними нет ничего общего. В отличие от духовенства мы черпаем наши знания, основываясь на наблюдениях и опыте! Мы шагаем в ногу со временем и с этой точки зрения скорее сродни хирургам, терапевтам, философам!
- Ну и что это значит? - фыркнула Шарлотта.
- Духовенство ищет ответы в откровениях, в Святом Писании. Рассказывая о старинных легендах про демонов, я пытался привлечь ваше внимание к чистому знанию! У меня и в мыслях нет призывать к буквальному и доскональному восприятию всего, что написано в области демонологии. Нет! Следует выбрать лишь самое главное, а остальное безжалостно отвергнуть.
Она молчала.
- Вы говорите, дочь моя, что получили весьма хорошее образование. В таком случае вспомните судьбу моего отца, хирурга Лейденского университета, человека, который отправился в Падую, чтобы учиться, а затем в Англию, чтобы слушать лекции Уильяма Гарвея*; [Гарвей Уильям - выдающийся английский ученый-медик первой половины XVII в.] отец выучил французский, чтобы читать труды Паре*. [Паре Амбруаз - французский хирург XVI в.] Великие врачеватели отбрасывают в сторону "священные книги" Аристотеля и Галена. Они учатся, рассекая мертвые тела, рассекая живых животных! Они ведут наблюдения и таким образом обретают знания. Это и наш метод. Поэтому я и говорю - посмотрите внимательнее на это существо, вспомните, что оно совершило! Я утверждаю, что оно своими трюками довело Дебору до гибели. Оно погубило и Сюзанну.
Молчание.
- Значит, вы советуете изучить его получше. Вы велите мне отнестись к нему так, как отнесся бы врач. И покончить при этом с колдовством, заклинаниями и тому подобным.
- Да, для этого я сюда и приехал, - со вздохом подтвердил я.
- Вы приехали сюда ради чего-то другого, гораздо более важного и лучшего, - возразила она, одарив меня дьявольской и в то же время очаровательной улыбкой. - Ну же, будем друзьями. Выпейте со мной.
- Мне бы лучше сейчас отправиться спать. Она мило рассмеялась.
- Я тоже не прочь отдохнуть, но не сию минуту.
Она снова протянула мне бокал, и, чтобы не показаться невежливым, я принял его и выпил, мгновенно опьянев еще больше, чем прежде, словно в бутылке было адское зелье.
- Пожалуй, мне уже достаточно, - пробормотал я.
- Это же мое лучшее бордо, вы обязательно должны выпить еще. - Шарлотта опять наполнила мой бокал.
- Ладно.
Знал ли я тогда, Стефан, что должно произойти? Неужели даже в ту минуту, когда я поднес бокал к губам, я любовался ее сочными губками и изящными ручками?
- Милая красавица Шарлотта, - сказал я, - известно ли вам, как я люблю вас? Мы говорили о любви, но я не сказал...
- Знаю, знаю, - ласково прошептала она, поднимаясь и беря меня за руку. - Не расстраивайтесь так, Петир. Я все знаю.
- Взгляните вокруг! - Я попытался привлечь ее внимание к прекрасному зрелищу; огни внизу, казалось, танцевали на деревьях, словно светлячки, и сами деревья как будто ожили и наблюдали за нами, а ночное небо уходило в безбрежную высь, где сияли звезды и залитые лунным светом облака.
- Идем, дорогой, - сказала Шарлотта, увлекая меня за собой к лестнице.
Признаюсь, Стефан, ноги мои ослабли от вина, я спотыкался.
В это время послышалась тихая музыка, если ее можно так назвать, потому что зазвучали только африканские барабаны; им вторил какой-то странный печальный рожок. Его звук сначала мне понравился, но потом вызвал отвращение.
- Отпустите меня, Шарлотта, - взмолился я, а она продолжала тянуть меня к скалам. - Будет лучше, если я отправлюсь спать.
- Да, сейчас ты отдохнешь.
- Тогда, почему мы идем к скалам, дорогая? Вы хотите сбросить меня в море?
Шарлотта рассмеялась.
- Ты такой красавчик, несмотря на всю свою пристойность и голландские манеры! - Она танцевала передо мной, двигаясь быстро и грациозно на фоне темного блестящего моря, и ее волосы развевались на ветру.
Она была прекраснее даже, чем моя Дебора. Опустив взгляд, я, к своему удивлению, обнаружил, что в левой руке по-прежнему держу бокал. Шарлотта тут же наполнила его, а я, терзаемый жаждой, осушил содержимое залпом, как пьют эль.
Снова взяв меня под руку, она указала на крутую тропинку, проходившую в опасной близости от края пропасти, но я заметил в конце крышу, свет и, как мне показалось, выбеленную стену.
- Ты думаешь, я не благодарна тебе за все, что ты рассказал? - прошептала она мне на ухо. - Напротив, очень благодарна, И жажду услышать новые подробности и о твоем отце-лекаре, и о других людях, чьи имена ты называл.
- Я могу поведать тебе многое, но не для того, чтобы полученными от меня сведениями ты воспользовалась во зло.
Нетвердо держась на ногах, я попытался разглядеть рабов, игравших на барабанах и рожке, - судя по звучанию инструментов, где-то совсем рядом Музыка эхом разносилась по скалам.
- О, значит, ты веришь в зло! - рассмеялась Шарлотта. - Ты веришь в ангелов и дьяволов и сам предпочел бы стать ангелом, как ангел Михаил, который низверг дьявола в ад. - Обняв меня одной рукой, дабы уберечь от падения, она тесно прижалась ко мне грудью и нежной щекой коснулась плеча.
- Мне не нравится эта музыка, - сказал я, - Зачем они так играют?
- Потому что это доставляет им радость. Плантаторы в здешних местах совсем не заботятся о развлечении своих рабов. А стоило бы. Они получали бы гораздо больше. Впрочем, мы, кажется, опять вернулись к наблюдениям. Идем же, впереди ждут несказанные удовольствия.
- Удовольствия? Но я не люблю удовольствия, - пробормотал я заплетающимся языком, чувствуя, как голова идет крутом. Музыка тем временем становилась все навязчивее.
- Ушам своим не верю! Как это ты не любишь удовольствия? - фыркнула Шарлотта- Как можно их не любить?
Мы подошли к небольшому строению, и в ярком свете луны я увидел, что оно представляет собой в общем-то обычный дом с покатой крышей, только построенный на самом краю скалы. Тот свет, что я заметил с тропы, шел из фасадных окон, которые, наверное, были открыты, но войти в дом можно было только через тяжелую, запертую на засов дверь.
Все еще смеясь над моими словами, Шарлотта его отодвинула, но я остановил ее.
- Что это? Тюрьма?
- Ты и так в тюрьме своего собственного тела, - ответила она и втолкнула меня внутрь.
Собрав все силы, я вознамерился выйти, но дверь захлопнулась и кто-то запер ее снаружи. Услышав лязг задвигаемого на место засова, я огляделся в смятении и злобе.
Передо мной был просторный зал с огромной кроватью о четырех столбиках, достойной английского короля, хотя она была убрана муслином, а не бархатом и завешена сеткой, которую здесь используют от комаров. По, обе стороны от кровати горели свечи. Выложенный плиткой пол был устлан коврами. Окна фасада действительно стояли распахнутыми настежь, и я вскоре понял почему: не пройдя и десяти шагов, я оказался у балюстрады, за которой простиралась пустота - там не было ничего, кроме высокого обрыва над узким берегом моря.
- Не желаю проводить ночь здесь, - пробормотал я, - и если мне не будет предоставлена кушетка, я отправлюсь пешком в город.
- Объясни мне, как это возможно - не любить удовольствия? - спросила Шарлотта, нежно подергивая меня за рукав. - Тебе ведь наверняка жарко в этих жалких одеждах. Неужели все голландцы одеваются так?
- Прикажите замолчать этим барабанам, - взмолился я, - их бой невыносим!
Звук словно проникал сквозь стены. Теперь он казался мелодичнее, менее раздражающим, но все равно впивался в душу, словно крючками, и тянул за собой, против воли вовлекая в некий воображаемый танец.
Не помню, как я оказался на кровати рядом с Шарлоттой, - почувствовал только, что она стягивает с меня рубашку. На столике в нескольких футах от нас стоял серебряный поднос, а на нем - бутылки с вином и тонкие бокалы. Шарлотта встала и направилась к столику. Налив полный бокал бордо, она принесла его мне и сунула в руку. Я хотел швырнуть бокал на пол, но она не позволила.
- Петир, выпей немного - только для того, чтобы заснуть. - Она смотрела мне прямо в глаза- Ты волен уйти, когда пожелаешь.
- Ложь, - возразил я, чувствуя на себе чужие руки и чужие юбки у ног.
В комнате неизвестно как оказались две величественные мулатки, обе исключительно красивые и соблазнительные в своих отглаженных юбках и кружевных блузках. Они бесшумно двигались в тумане, который, казалось, окутал все вокруг, - сначала взбивали подушки, расправляли сетку над кроватью, а затем принялись стягивать с меня одежду. Настоящие индейские принцессы с темными глазами, длинными пушистыми ресницами, смуглыми руками и полными невинности улыбками.
- Шарлотта, я этого не потерплю, - попытался было я возразить, но она поднесла к моим губам бокал с вином, и, едва я выпил, у меня снова все поплыло перед глазами. - Шарлотта, зачем, зачем все это?
- Ты ведь не откажешься познать удовольствие, - прошептала она, ласково проводя рукой по моим волосам. - Я говорю серьезно. Послушай, ты должен непременно испытать его и удостовериться, что можешь без него обойтись, если ты понимаешь, о чем я говорю.
- Нет, не понимаю, Я хочу уйти.
- Нет, Петир. Не сейчас, - сказала она так, словно разговаривала с ребенком.
Шарлотта опустилась на колени и посмотрела на меня снизу вверх. Я увидел, как плотно сжаты в декольте ее груди, и мне захотелось освободить их.
- Выпей еще, Петир, - предложила она.
Барабаны и рожок играли теперь медленнее и мелодичнее, что-то вроде мадригалов, хотя по сути своей музыка оставалась дикарской. Я закрыл глаза и тут же потерял равновесие. Чьи-то губы легко коснулись моих щек и рта, я в панике разомкнул веки и увидел, что мулатки разделись донага и откровенно, недвусмысленными жестами предлагают себя.
Я с трудом осознавал происходящее - видел лишь, что неподалеку, опершись рукой о стол, стоит Шарлотта, неподвижная, словно изваяние, статуя на фоне тускло-синего неба. Свечи потрескивали на ветру, музыка не стихала, а я забыл обо всем на свете, разглядывая двух полногрудых красавиц, во всей наготе открытых моему взору.
Удивительно, но я вдруг поймал себя на том, что в этой жаре совсем не смущен собственной наготой, хотя в жизни не часто оказывался в подобной ситуации. Отсутствие одежды казалось мне совершенно нормальным. Более того, я с интересом разглядывал обнаженных женщин, особенно те потаенные прелести, что всегда скрыты от посторонних глаз.
Одна из красавиц снова коснулась меня поцелуем, и на этот раз губы мои в ответ раскрылись. Шелковистость ее кожи будила во мне желание.
В эту минуту, Стефан, я превратился в пропащего человека.
Знойные мулатки уложили меня на подушки и принялись покрывать поцелуями тело, не оставляя без внимания ни единого участка. Возможно, причиной тому опьянение, но каждый их жест, каждая изощренная ласка доводили меня буквально до исступления. Эти женщины казались мне действительно любящими, поистине чудесными и в то же время совершенно невинными, а прикосновение их нежной кожи сводило с ума.
Я знал, что Шарлотта наблюдает за происходящим, однако меня это совершенно не трогало - гораздо важнее было дарить женщинам свои ласки и в полной мере наслаждаться теми, которыми они щедро осыпали меня. Выпитое зелье, несомненно, подавило мою природную сдержанность и в то же время замедлило естественные при данных обстоятельствах порывы мужчины, отчего мне казалось, что впереди еще целая вечность.
В комнате становилось все темнее, музыка теперь ласкала слух и словно убаюкивала. Медленно разгоравшаяся во мне страсть доставляла восхитительное блаженство, погружала в неизведанные ранее ощущения. Одна из женщин, пышнотелая податливая красавица, показала мне черную шелковую ленту, и не успел я удивиться, зачем она ей понадобилась, как широкая полоса ткани оказалась у меня на глазах, а концы ее были завязаны на затылке.
Где найти слова, чтобы описать, какое пламя вспыхнуло во мне после этого, - повязка будто уничтожила последние остатки приличия, и я утратил всяческий стыд.
В пьянящей темноте я наконец овладел своей жертвой. Пальцы мои запутались в пышных волосах, а в меня впились нежные губы и сильные руки увлекали за собой, все теснее прижимая к мягким грудям, животу и к тому месту, где трепетала благоуханная женская плоть... Но едва я вскрикнул от страсти, безусловно потеряв в то мгновение душу, как повязку сорвали с моих глаз... Взглянув вниз, я увидел Шарлотту: веки ее были прикрыты, губы разомкнуты, лицо пылало.
Вокруг никого - во всем доме только мы вдвоем.
Я вскочил с кровати и как сумасшедший бросился вон из комнаты. Но все уже свершилось. Шарлотта догнала меня на самом краю утеса.
- Что ты собрался делать? - жалобно вскричала она. - Прыгнуть в море?
Не в силах ответить, я лишь припал к ней, чтобы не упасть. Если бы она не оттянула меня от края, я бы рухнул вниз. А в голове стучала только одна мысль: это моя дочь, моя дочь! Что я наделал!
Да, я знал, что это моя дочь, и постоянно напоминал себе об этом, открыто глядя правде в глаза, и все же против собственной воли повернулся к ней, обнял и прижал к себе. Послужат ли ей наказанием мои поцелуи? Как могли слиться воедино ярость и страсть? Я никогда не участвовал во взятии городов, но, наверное, солдаты точно так же воспламеняются, срывая одежды с визжащих пленниц.
В своем вожделении я готов был раздавить ее, задушить в объятиях. А когда она, прерывисто вздохнув, откинула назад голову, я смог лишь прошептать: "Моя дочь... " - и припал к обнаженной груди.
Мне казалось, я ни разу в жизни не давал выход своей страсти, так велика она была в ту минуту. Видя, что я готов овладеть ею прямо там, на песке, Шарлотта увлекла меня в комнату. Моя грубость не вселила в нее страха. Она потянула меня к кровати, и впервые после той ночи в Амстердаме с Деборой я познал поистине всепоглощающее блаженство. Мои порывы не могла сдержать даже таившаяся в душе безграничная нежность.
- Ты мерзкая маленькая ведьма, - выкрикнул я, но Шарлотта, похоже, восприняла мой вопль как поцелуй и продолжала извиваться подо мной, приподнимаясь навстречу и вторя моим движениям.
Наконец я отпрянул от нее и упал на подушку. Мне хотелось умереть и в то же время безмерно хотелось немедленно снова овладеть ею.
Если мне не изменяет память, еще дважды до рассвета я набрасывался на нее, однако был настолько пьян, что едва ли отдавал себе отчет в своих действиях и думал лишь об одном: в Шарлотте воплотилось все то, что только можно желать в женщине, и я мог теперь этим наслаждаться.
Ближе к утру, помнится, Шарлотта уснула, а я, воспользовавшись тем, что никто и ничто не мешает моим наблюдениям, лежал рядом и пристально изучал ее, словно пытаясь понять внутреннюю суть и природу красоты собственной дочери. "Да, конечно, - с горечью думал я, - она сделала из меня посмешище... " И все-таки, Стефан, мои наблюдения не были бесплодными - за тот час я узнал о женщине больше, чем за всю жизнь.
Как прелестно было ее юное тело, как упруга ее плоть, как свежа ее кожа - даже мимолетное прикосновение к ней доставляло истинное удовольствие. Только бы она не проснулась! Только бы не встретить ее мудрый и в то же время насмешливый взгляд! Мне хотелось зарыдать - таким ужасным казалось все случившееся.
Кажется, после пробуждения Шарлотты мы еще немного поговорили, но в моей памяти лучше запечатлелось то, что я видел, нежели слова, которые мы произносили.
Она вновь принялась уговаривать меня выпить ее вина, точнее яда, причем делала это с еще большей настойчивостью, чем прежде, - видимо, желание проникнуть в мои мысли было слишком сильным, непреодолимым. Сидя на кровати в облаке, золотистых волос - настоящая английская леди Годива*, [Леди Годива - легендарная покровительница г. Ковентри. В 1040 ее супруг обрек горожан тяжкими повинностями, обещав отменить их, если леди Годива проедет обнаженная на коне через весь город; она проехала верхом, прикрытая лишь своими длинными волосами, и повинности были сняты.] - она вновь заговорила о том, как поразил ее мой рассказ о встрече с Лэшером в каменном круге в Доннелейте.
Представь, Стефан, что в эту секунду я вдруг оказался там - наверное, зелье так подействовало. Я опять услышал скрип телеги, увидел мою дорогую юную Дебору, а вдалеке возникла полупрозрачная фигура темноволосого мужчины.
- Да, но, видишь ли, он хотел показаться только Деборе, - услышал я собственный голос, - но я его тоже увидел, и это доказывает лишь одно: его может увидеть любой, когда он неизвестно каким образом приобретает физическую форму.
- А как он это делает?
Мне вновь пришлось прибегнуть к архивам моей памяти и извлечь оттуда учения древних.
- Если это существо может собирать драгоценные камни для тебя...
- Да, это он может.
- ...Значит, он может собрать вместе крошечные частички и принять человеческий образ.
И тут в мгновение ока я оказался в Амстердаме, в постели с Деборой, и все слова, которые она тогда произнесла, прозвучали снова, словно та ночь повторилась в этой самой комнате. Обо всем этом я рассказал дочери, этой ведьме в моих объятиях, которая то и дело подливала мне вина и которой мне хотелось овладеть не меньше тысячи раз, прежде чем обрести свободу.
- Но если ты с самого начала знала, что я твой отец, то почему так поступила? - спросил я, одновременно пытаясь поцеловать ее.
Она отстранила меня, как могла бы отстранить собственного ребенка.
- Мне нужна твоя стать, твоя сила, отец. Мне нужен ребенок от тебя - сын, который не унаследует болезнь Антуана, или дочь, которая сможет видеть Лэшера, потому что Лэшер ни за что не покажется мужчине. - Она на мгновение задумалась и добавила: - Ты ведь для меня не просто мужчина, ты мужчина, связанный со мной кровно.
Значит, все было заранее спланировано.
- Но есть еще кое-что, - продолжала она. - Знаешь ли ты, каково это - оказаться в объятиях настоящего мужчины? Почувствовать, что тобой овладевает настоящий мужчина? И почему бы этому мужчине не быть моим собственным отцом, если он самый приятный из всех кавалеров, каких я когда-либо встречала?
Я вспомнил тебя, Стефан. Я вспомнил все твои предостережения. Я вспомнил и Александра. Быть может, в эту самую секунду он оплакивал меня в нашей Обители.
Кажется, я заплакал, потому что мне помнится, будто Шарлотта утешала меня, полная сочувствия и отчаяния.
А потом, в этом я уже уверен, она прижалась ко мне, словно дитя, свернулась подле калачиком и заявила, что мы оба знаем то, что никому больше не известно, если не считать Деборы, а Дебора мертва. Тут она расплакалась. Она плакала по Деборе.
- Когда он пришел ко мне и сказал, что мамы нет в живых, я разрыдалась и долго не могла остановиться. А домашние стучали в дверь, звали меня и просили выйти. До той минуты я ни разу его не видела, ни разу с ним не говорила. Моя мать как-то сказала: "Наденешь изумруд, и его сияние поможет ему отыскать тебя, где бы ты ни была". Но теперь я знаю, что он не нуждался даже в этом. Я лежала одна в темноте, когда он пришел. Открою тебе ужасную тайну. До того момента я не верила в его существование! Нет, не верила. В руках я держала маленькую куклу, подаренную мне матерью, - все, что осталось от Сюзанны...
- Когда я был в Монклеве, то слышал об этой кукле.
- Кукла сделана из кости и волос Сюзанны, так, по крайней мере, говорила мама. По ее словам, после того как Сюзанну остригли в тюрьме, Лэшер принес ей прядь волос, а кость взял на пепелище. А Дебора сделала из них куклу, как велела ей мать. Она потом частенько брала куклу в руки и звала Сюзанну.
И вот, взяв куклу, я исполнила материнский наказ, слово в слово, но Сюзанна не пришла! Я ничего не услышала, ничего не почувствовала и уже засомневалась в том, во что всю жизнь верила моя мать.
Вот тогда-то он и появился. Я ощутила его присутствие в темноте, почувствовала его ласки.
- Что значит - ласки?
- Он прикасался ко мне, как только что ты. Я лежала в кромешном мраке и вдруг почувствовала, что меня кто-то целует в грудь. Потом чьи-то губы коснулись моих губ, и чужая рука погладила мои ноги. Я привстала, думая, что это сон, что мне снится Антуан в ту пору, когда он еще был полноценным мужчиной. Но это оказался Лэшер! "Не нужен тебе Антуан, моя красавица Шарлотта", - сказал он. Тогда я, исполняя волю матери, впервые надела изумруд.
- Это он рассказал тебе о смерти Деборы?
- Да, и о том, что она упала с башни собора, и о том, что ты столкнул злобного священника и тот разбился насмерть. Но ты бы слышал, как странно он разговаривает. Тебе даже не представить, какие чудные слова он произносит. Кажется, будто он собирал их по всему миру, все равно как драгоценности или золотые самородки.
- Расскажи, - попросил я. Шарлотта задумалась.
- Не могу, - вздохнула она, но потом все-таки попыталась, и теперь я постараюсь передать тебе ее слова: - "Я здесь, Шарлотта, я Лэшер, и я пришел к тебе. Душа Деборы покинула ее тело, она пронеслась мимо меня и покинула землю. Ее враги в страхе разбежались в разные стороны. Взгляни на меня, Шарлотта, услышь меня, ибо я существую, чтобы служить тебе, и только служа тебе, я существую". - Шарлотта еще раз вздохнула. - А когда он принимается за длинный рассказ, слова его звучат еще более странно. Когда, например, я принялась расспрашивать его, что произошло с моей матерью, он ответил: "Я сконцентрировался в одном месте и сорвал черепицу с крыш, а потом заставил ее летать. Я поднял пыль с земли и заставил ее кружить в воздухе".
- А что еще говорит это привидение по поводу своей природы?
- Только то, что он существовал всегда. На земле еще не было ни мужчин, ни женщин, а он уже был.
- И ты этому веришь?
- А почему нет?
Я ничего не ответил, но в душе - сам не знаю почему - не поверил словам монстра.
- Как он оказался возле камней Доннелейта? - спросил я. - Ведь это там Сюзанна впервые позвала его?
- Лэшера нигде не было до того, как она его позвала; он появился только в ответ на ее приглашение. Другими словами, он ничего не знает о том, что происходило с ним до того времени. Его знания о самом себе начинаются с той минуты, как он встретился с Сюзанной, а я помогла ему расширить их и углубить.
- Вполне возможно, что это всего лишь иллюзия, а быть может, лесть, - заметил я.
- Ты говоришь о нем так, словно он начисто лишен способности чувствовать. Это неправда. Уверяю тебя, я слышала, как он плачет.
- Что же он оплакивал, скажи на милость?
- Смерть моей матери. Если бы она ему позволила, он мог бы погубить всех жителей Монклева. Невинные и виновные - все понесли бы наказание. Но мать не могла это допустить. Бросившись вниз с башни, она искала лишь собственного освобождения. Будь она посильнее...
- Но ты сильнее.
- Я не прибегаю к его способности разрушать. Для меня этот дар - ничто.
- Вот тут ты поступаешь мудро, должен признать.
Я глубоко задумался над всем сказанным, пытаясь запечатлеть в памяти каждое слово, и, полагаю, мне это удалось. Наверное, она догадалась о моих намерениях, потому что печально заметила:
- Но как мне позволить тебе покинуть это место, когда тебе столько известно и о нем, и обо мне?
- Значит, ты предпочтешь убить меня? - спросил я. Шарлотта заплакала, уткнувшись лицом в подушку.
- Останься со мной, - взмолилась она- Моя мать когда-то просила тебя о том же, но ты отказал ей. Останься со мной. Я могла бы родить от тебя сильных детей.
- Я твой отец. Подобная просьба - просто безумие.
- Какое это имеет значение?! - возмутилась она. - Вокруг нас нет ничего, кроме тьмы и тайны. Какое это имеет значение?
Ее слова наполнили меня печалью.
Кажется, я тоже заплакал, но очень тихо. Я целовал ее щеки и утешал, пытаясь внушить то, во что мы уверовали в Таламаске: есть Бог или нет Бога - мы должны быть честными людьми, мы должны жить как святые, потому что только в этом качестве мы можем восторжествовать. Но, слушая меня, Шарлотта рыдала все сильнее.
- Вся твоя жизнь прошла впустую, - заявила она, - Ты ее растратил зря. Отрекся от удовольствий неизвестно ради чего.
- Ты судишь поверхностно, - ответил я, - Мои книги, мое учение и были для меня удовольствием, равно как хирургия и наука были удовольствиями для моего отца, и эти удовольствия непреходящи. Я не нуждаюсь в радости плоти. Никогда не нуждался. Я не стремлюсь к богатству - и потому свободен.
- Интересно, кому ты лжешь - мне или себе? Ты боишься плоти. Таламаска предложила тебе ту же безопасность, какой обладают монахи в монастырях. Ты всегда делал только то, что безопасно...
- Неужели ты считаешь, что я был в безопасности, когда отправился в Доннелейт или когда поехал в Монклев?
- Нет, это от тебя потребовало мужества, согласна. Как потребовалось оно для того, чтобы приехать сюда. Но я говорю о другом - о том, что ты старательно оберегаешь от постороннего вмешательства, о глубинах твоей души, которая могла бы познать любовь и страсть, но отказалась из страха перед ними, из опасения сгореть в их пламени. Ты должен понимать, что грех, подобный совершенному нынешней ночью, может только сделать нас сильными, независимыми и безразличными по отношению к другим, ибо наши тайны - это наши щиты.
- Но дорогая, - сказал я, - я не желаю быть независимым и безразличным по отношению к другим. С меня хватит и того, что мне приходится быть таким в городах, где ведьм отправляют на костер. Я хочу, чтобы моя душа существовала в гармонии с другими душами. А наш грех сделал меня монстром в собственных глазах.
- Ну и что теперь делать, Петир?
- Не знаю, - признался я. - Не знаю. Но все равно ты моя дочь. Ты задумываешься над своими поступками, отдаю тебе должное. Ты размышляешь и все тщательно взвешиваешь. Но ты не страдаешь в должной мере!
- А почему я должна страдать? - Шарлотта рассмеялась, - Почему я должна страдать?! - закричала она, глядя мне прямо в лицо.
Не в силах ответить на этот вопрос, испытывая смертельную муку от чувства вины и от опьянения, я погрузился в глубокий сон.
Перед рассветом я очнулся.
Утреннее небо затянули огромные розоватые облака, до меня доносился чудесный рокот моря. Шарлотты нигде не было видно. Я обратил внимание, что входная дверь закрыта, и знал наперед, не проверяя, что она заперта снаружи на засов. Что касается маленьких окон по обе стороны от меня, то в них не протиснулся бы и ребенок. Сейчас эти окна прикрывали планчатые ставни, сквозь которые проникал поющий бриз, наполняя комнату свежим морским воздухом.
Как в тумане я следил за наступающим рассветом. Единственным моим желанием в тот момент было оказаться дома, в Амстердаме, хотя я сознавал, что покрыл себя несмываемым позором. А когда я попытался подняться, не обращая внимания на головокружение и тошноту, то в темном углу, слева от двери, разглядел неясную фигуру.
Я долго ее рассматривал, решая, не плод ли это моего воображения, разыгравшегося после выпитого зелья, или, быть может, игра света и тени. Но я ошибся. На меня действительно пристально смотрел высокий темноволосый мужчина, и, как мне показалось, он явно хотел что-то сказать.
- Лэшер, - громко прошептал я.
- Какой же ты глупец, раз решился приехать сюда, - произнесло существо. Губы его при этом не шевелились, и голос не проникал мне в уши. - Какой же ты глупец, что еще раз пытаешься встать между мной и ведьмой, которую я люблю.
- А что ты сотворил с моей драгоценной Деборой?
- Сам знаешь, хотя на самом деле не знаешь ничего. Я рассмеялся.
- Следует ли считать за честь то, что ты позволяешь мне судить об этом самому? - Я сел на кровати. - Покажись явственнее.
И прямо у меня на глазах фигура вдруг обрела плотность и стала более явственной - наконец-то я смог разглядеть конкретные черты липа и другие детали. Тонкий нос, темные глаза, та же самая одежда, что была на нем много лет назад, в Шотландии, когда я на секунду увидел его: короткая кожаная куртка, грубые штаны, домотканая рубаха с широкими рукавами.
По мере того как я все это рассматривал, нос его, казалось, вырисовывался все отчетливее, темные глаза становились ярче и живее, а кожа, из которой была сшита куртка, все больше походила на кожу.
- Кто ты, призрак? - спросил я. - Назови свое истинное имя - не то, каким наградила тебя моя Дебора.
Его лицо исказила страшная горькая гримаса, но нет - иллюзия начала таять, воздух наполнился плачем, ужасной беззвучной жалобой. И вдруг фигура растворилась.
- Вернись, призрак! - закричал я. - Или лучше, если любишь Шарлотту, уходи прочь! Возвращайся в хаос, откуда ты пришел, и оставь мою Шарлотту в покое.
И я мог бы поклясться, что это существо снова заговорило, шепотом произнеся:
- Я терпелив, Петир ван Абель. И умею предвидеть далекое будущее. Я буду пить вино и есть мясо, я буду по-прежнему ощущать тепло женщины даже тогда, когда от тебя не останется и костей.
- Вернись! - вскричал я. - Объясни, что это значит! Я видел тебя, Лэшер, так же ясно, как видят ведьмы, и я могу сделать тебя сильным.
Но в ответ - только тишина. Я упал на подушку, понимая, что это был самый мощный призрак из всех, каких я до этого встречал. До сих пор ни один из них не был таким сильным и так явственно видимым. И слова, произнесенные этим дьяволом, не имели никакого отношения к повелению ведьмы.
Как мне не хватало в ту минуту моих книг! Ах, если бы они оказались тогда под рукой!
И снова перед моим мысленным взором возник каменный круг в Доннелейте. Уверяю тебя, призрак появился в том месте не без причины! Это не просто коварный демон. И не Ариэль, готовый повиноваться волшебной палочке Просперо! [Просперо и Ариэль - персонажи пьесы Шекспира "Буря".] Я был столь взбудоражен, что вновь прибегнул к помощи вина в надежде, что оно притупит мою боль.

Вот так, Стефан, прошел мой первый день плена и несчастий.
Я досконально изучил свое небольшое жилище. Столь же подробно пришлось исследовать и утес, с которого ни одна тропа не спускалась к берегу. Будь у меня в распоряжении даже морской канат, закрепленный на балюстраде, я не сумел бы спуститься с такой крутизны.
Но позволь мне продолжить.
Шарлотта явилась ко мне где-то около полудня. Увидев вошедших вместе с ней двух горничных-мулаток, я понял, что они отнюдь не были плодом моего воображения, и в холодном молчании следил, как они расставляют по комнате свежие цветы. Женщины принесли мою рубаху, выстиранную и выглаженную, а с ней и другую одежду из более легких тканей, более подходящих для климата этих мест. А еще они доставили большую бадью, протащив ее, словно лодку, по песку под неусыпной охраной двух мускулистых рабов - на тот случай, если бы мне вздумалось бежать.
Наполнив бадью горячей водой, они сказали, что я могу выкупаться, когда пожелаю.
Я воспользовался предоставленной возможностью, надеясь, наверное, смыть с себя грехи, а затем, когда меня одели в чистое и аккуратно подстригли бороду и усы, сел за стол и слегка подкрепился, не поднимая при этом глаз на Шарлотту, которая одна осталась со мной в комнате.
Наконец, отставив в сторону тарелку, я поинтересовался:
- И как долго ты намерена держать меня здесь?
- Пока не удостоверюсь, что зачала от тебя ребенка, - ответила Шарлотта. - Первые признаки могут проявиться совсем скоро.
- Что ж, у тебя была такая возможность, - ответил я, но, не успев даже договорить, снова оказался во власти вожделения прошлой ночи, и перед моим мысленным взором предстала картина, будто я разрываю на ней красивое шелковое платье, высвобождаю ее груди, яростно припадаю к ним и начинаю сосать как младенец. Снова у меня возникла восхитительная мысль, что она распутна и поэтому я могу делать с ней все, что пожелаю, и что я воспользуюсь первой подвернувшейся возможностью насладиться ею.
Шарлотта поняла. Нет сомнений, она прочла мои мысли, ибо подошла совсем близко и, пристально глядя мне в глаза, уселась ко мне на колени. Почти невесомая, сладостная ноша.
- Порви на мне шелк, если желаешь, - сказала она - Тебе отсюда не выбраться. Поэтому делай в своей тюрьме все, что можешь.
Я потянулся к ее горлу, и тут же полетел на пол. Кресло перевернулось. Только это сделала не Шарлотта - она лишь отступила в сторону, чтобы не пострадать.
- А, значит, он здесь, - вздохнул я. Я не видел его, но, приглядевшись, заметил какое-то пятно в воздухе над собой, которое постепенно расползалось, становясь все прозрачнее, и в конце концов совершенно рассеялось. - Прими же мужской облик, как было сегодня утром! - потребовал я. - Поговори со мной еще раз, ничтожный призрак, маленький трус!
Все серебро в комнате задребезжало. Москитная сетка всколыхнулась крупными волнами. Я расхохотался.
- Глупый дьяволенок, - сказал я, поднимаясь с пола и отряхивая одежду. Это существо ударило меня снова, но я схватился за спинку кресла и устоял. - Подлый дьяволенок, - сказал я, - и к тому же трус.
Шарлотта наблюдала за происходящим в полном изумлении. Не могу сказать, что выражало ее лицо - то ли подозрительность, то ли страх. Потом она что-то едва слышно прошептала, и я увидел, как всколыхнулась прозрачная занавеска на окне, - похоже, существо вылетело из комнаты. Мы остались вдвоем.
Шарлотта отвернулась от меня, но я успел заметить, что щеки ее горят, а глаза полны слез. Какой хрупкой и ранимой казалась она в ту минуту. Я возненавидел себя за вожделение к ней.
- Надеюсь, ты не винишь меня в том, что я пытался отомстить? - вежливо поинтересовался я. - Ведь ты удерживаешь меня здесь против моей воли.
- Не вздумай опять бросать ему вызов, - со страхом произнесла Шарлотта дрожащими губами. - Я не хочу, чтобы он причинил тебе боль.
- А разве всесильная ведьма не может обуздать его? Она припала к кроватному столбику, опустила голову и выглядела совершенно потерянной. И такой очаровательной! Такой обольстительной! Даже не будь она ведьмой, колдовских чар у нее и без того хватало.
- Ты хочешь меня, - тихо сказала она, - так возьми. И то, что я сейчас скажу, возбудит тебя гораздо сильнее, чем любое зелье, каким я могу тебя напоить.
Она подняла голову, и я увидел, что губы ее трясутся, словно она вот-вот расплачется.
- Ты о чем? - спросил я.
- О том, что я тебя тоже хочу. Я считаю тебя красивым. И когда лежу подле Антуана, мое тело тоскует по тебе.
- Это твое несчастье, дочь, - холодно произнес я, однако безразличие мое было, конечно же, наигранным.
- Разве?
- Остынь. Помни, что мужчине совсем не обязательно считать женщину красивой, чтобы овладеть ею. Будь по-мужски хладнокровной. Это тебе больше подходит, коль скоро ты насильно удерживаешь меня здесь.
Она помолчала несколько секунд, а затем подошла и снова начала свое обольщение, начав с нежных дочерних поцелуев и постепенно переходя к все более смелым и жарким ласкам. И опять я превратился в того же глупца, что и раньше.
Только на этот раз охвативший душу гнев не позволил мне окончательно пасть, и я отстранил Шарлотту.
- А как это понравится твоему призраку? - спросил я, вглядываясь в пустоту вокруг. - Как он отнесется к тому, что ты позволяешь мне делать такие вещи, которые, по его мнению, позволительны только ему?
- Не играй с ним! - со страхом взмолилась она.
- Значит, несмотря на все свои ласки, поцелуи и прикосновения, он не может сделать тебе ребенка? Он не тот злой дух из демонологии, который способен красть семя у спящих мужчин. И поэтому он позволяет мне жить, пока я не сделаю тебе ребенка!
- Он не причинит тебе зла, Петир, - я ни за что не позволю. Я ему запретила!
Ее щеки снова раскраснелись, когда она взглянула на меня. Но теперь настал ее черед оглядываться по сторонам.
- Не забывай об этом, дочь, ибо - помни! - он умеет читать твои мысли. И он может сколько угодно говорить, что исполняет твое желание, в то время как на самом деле руководствуется только своими. Он приходил сегодня утром и насмехался надо мной.
- Не лги мне, Петир.
- Я никогда не лгу, Шарлотта. Он приходил. - И тут я подробно описал ей появление призрака и повторил его странные слова- Итак, что бы это могло означать, моя красавица? Ты думаешь, у него нет собственной воли? Ты глупышка, Шарлотта. Ложись с ним! - Я рассмеялся ей в лицо и, заметив в ее взгляде боль, рассмеялся еще громче. - Хотел бы я увидеть это зрелище - ты, а рядом твои демон. Ложись сюда и позови его, пусть придет сейчас.
Она ударила меня по лицу. Я только пуще рассмеялся, внезапно ощутив сладостную боль, а она все хлестала меня по щекам, и тогда я сделал то, что хотел: яростно схватил ее за руки и швырнул на кровать, а потом разорвал на ней платье и ленты в волосах. Она тоже не церемонилась с чудесной одеждой, в которую меня облачили ее горничные, и мы соединились с тем же пылом, что и раньше.
Моя страсть иссякла после третьего раза, и, когда я лежал в полусне, она молча покинула меня, оставив наедине с морским рокотом.
К вечеру я уже понял, что мне оттуда не выбраться, потому как испробовал все способы. Я пытался расколоть дверь, используя для этого единственное кресло. Я пытался ползком обогнуть стены. Я пытался пролезть сквозь маленькие оконца. Все напрасно. Этот дом строили тщательно, как тюрьму. Я пытался даже взобраться на крышу, но и этот путь к свободе был заранее отрезан. Скат был невероятно крутым, черепица очень скользкой, а взбираться пришлось бы очень высоко. С наступлением сумерек мне принесли ужин и подали, тарелку за тарелкой, сквозь маленькое окошко. Я долго не притрагивался к еде, но потом все-таки поужинал, больше от скуки и гнева, нежели от голода.
Когда солнце начало опускаться в море, я сидел у балюстрады, пил вино и любовался закатом, наблюдая, кале синие волны, несущие белую пену, разбиваются внизу о чистый берег.
За все время моею пленения никто ни разу не появился на том берегу. Подозреваю, этот отрезок побережья доступен только морем. И любой там оказавшийся наверняка погиб бы, потому что оттуда не было выхода, разве что, как я уже говорил, вверх по утесу.
Но вид был очень красив. Все больше пьянея, я как завороженный смотрел на постоянно меняющие цвет море и небо и не в силах был отвести взор.
Когда солнце скрылось, на горизонте - сколько охватывал глаз - появилась широкая светящаяся полоса. Она оставалась примерно с час, потом небо стало бледно-розовым, а под конец приобрело тот же синий оттенок, что и море.
Разумеется, я решил, что больше не притронусь к Шарлотте, несмотря на все соблазны. А когда она убедится, что я для нее бесполезен, ей ничего не останется, кроме как отпустить меня. Впрочем, я подозревал, что, вероятнее всего, она меня убьет, а если не она, то призрак. В том, что она не сумеет его остановить, я не сомневался.
Не знаю, когда я заснул. Не знаю, который был час, когда я проснулся и увидел Шарлотту, сидящую при свете свечи. Я поднялся, чтобы налить себе еще вина, потому что к этому времени превратился в настоящего пьяницу - и получаса не проходило, чтобы я не чувствовал непреодолимую тягу к вину.
Я ничего не сказал Шарлотте, но сам был напуган тем фактом, что меня по-прежнему волновала и влекла к себе ее красота, и стоило только бросить на нее взгляд, как мое тело тут же проснулось и возжелало ее, предвкушая продолжение прежних игр. Что толку было мысленно отчитывать собственную плоть - она ведь не мальчишка-школяр и осталась глухой к моим увещеваниям.
Никогда не забуду лицо Шарлотты и ее взгляд, проникший, казалось, мне в самое сердце.
Мы пошли друг другу навстречу. И снова покорились взаимному влечению...
Когда же страсть наша поутихла, мы спокойно сели рядом и Шарлотта заговорила первой:
- Для меня не существует никаких законов. Проклятие, лежащее как на мужчинах, так и на женщинах, воплощается не только в слабостях, но и в добродетелях. Моя добродетель в моей силе, в способности управлять теми, кто меня окружает. Я знала это с самого детства. Мне подчинялись братья, а когда обвинили мать, я умоляла ее, чтобы она разрешила мне остаться в Монклеве, ибо была уверена, что сумею повернуть показания в ее пользу.
Но она не позволила мне остаться - пожалуй, мать единственная никогда мне не подчинялась. Зато я руковожу и всегда, с самой первой встречи, руководила своим мужем. Я управляю плантацией так умело, что другие плантаторы приезжают ко мне за советом. Можно даже сказать, что я, как самая богатая хозяйка в округе, правлю всем приходом, а при желании могла бы, наверное, держать в подчинении и целую колонию.
Той же силой обладаешь и ты, и благодаря ей способен противостоять всем мирским и церковным властям. Ты отправляешься во все деревни и города, имея за душой три короба лжи, и веришь в то, что делаешь. Ты подчинился лишь одной власти на земле - Таламаске, но даже ей ты не покорился полностью.
Я никогда не думал об этом, но она была права. Знаешь, Стефан, среди нас есть агенты, которые не годятся для практических дел, потому что не обладают известной долей скептицизма по отношению к помпезным церемониям. Так что Шарлотта попала в самую точку.
Однако вслух я не признал ее правоту. Я пил вино и смотрел на море. В небе поднялась луна, и по водной глади пролегла светлая дорожка. Мне вдруг пришло в голову, что я слишком редко любовался морем.
Видимо, за долгое время, проведенное в маленькой тюрьме на краю утеса, я чему-то научился.
Шарлотта продолжала свою речь:
- Я приехала жить туда, где нашлось лучшее применение моим силам. И намерена родить много детей, прежде чем Антуан умрет. Очень много! Если ты останешься здесь и будешь моим любовником, то сможешь осуществить все свои желания.
- Не говори так. Ты знаешь, что это невозможно.
- Подумай. Поразмысли как следует над моим предложением. Ведь источником твоих знаний служат прежде всего наблюдения. Что ты узнал, наблюдая за здешней жизнью? Я могла бы построить для тебя дом на своей земле, подарить тебе огромную библиотеку - такую, какую ты сам пожелаешь. Ты принимал бы в нем своих друзей из Европы. И мог бы иметь все, что твоей душе угодно.
Как того и просила Шарлотта, я долго думал, прежде чем дать ответ:
- Мне нужно больше того, что ты предлагаешь. Даже если бы я смог смириться с тем, что ты моя дочь и что мы преступили закон природы.
- Какой там еще закон! - фыркнула она.
- Позволь мне закончить, и тогда все узнаешь, - попросил я и продолжил: - Я не могу довольствоваться радостью плоти и красотой моря, мне недостаточно даже осуществления всех моих желаний. Мне нужно нечто большее, чем деньги.
- Почему?
- Потому что я боюсь смерти. Я ни во что не верю и поэтому, как многие неверующие, должен создать или совершить нечто такое, что составит смысл всей моей жизни. Спасение ведьм, изучение сверхъестественного - вот мои непреходящие удовольствия: они отвлекают меня от тяжких мыслей о собственном незнании - позволяют не думать о том, зачем мы рождаемся и зачем умираем, или о том, ради чего существует весь этот мир.
Если бы мой отец не умер, я стал бы хирургом, чтобы изучать работу тела и иллюстрировать эти исследования собственными рисунками, как делал он. И если бы после смерти отца меня не разыскала Таламаска, я мог бы стать художником, ибо каждое живописное полотно - это целый мир, исполненный глубокого смысла. Но теперь я не стану никем из них, так как ничему не обучался и уже поздно об этом думать, так что я должен возвратиться в Европу и делать то, чем занимаюсь всю жизнь. Это мой долг. Другого выбора нет. Я бы сошел с ума в этих диких, варварских местах. И возненавидел бы тебя еще больше, чем сейчас.
Я очень заинтриговал ее, и в то же время обидел и разочаровал. Выслушав мой ответ, Шарлотта задумалась, не произнося ни слова, и смотрела на меня с таким трагическим выражением на лице, что мое сердце готово было выскочить из груди - так я переживал за нее в эту минуту.
- Поговори со мной, - наконец попросила она. - Расскажи о своей жизни.
- Нет!
- Почему?
- Потому что ты держишь меня здесь насильно. Она снова задумалась, устремив на меня печальный взгляд.
- Ты ведь приехал сюда в надежде подчинить меня своей воле и научить уму-разуму, не так ли?
Я улыбнулся, потому что это была правда.
- Что ж, хорошо, дочь моя. Я скажу тебе все, что знаю. Это мне поможет?
В эту самую минуту, в одно из мгновений второго дня моего пленения, все переменилось и оставалось таковым вплоть до часа моего освобождения, который настал через много-много дней. Я тогда еще не понял этого, но все действительно стало по-другому.
Потому что отныне я больше ей не сопротивлялся. И больше не сопротивлялся своей любви к ней и своему вожделению, которые не всегда сливались воедино, но постоянно во мне присутствовали.
Что бы ни происходило в последующие дни, мы часами беседовали, причем я практически все время был пьян, тогда как она оставалась совершенно трезвой. Вот тогда я и поведал ей всю свою жизнь и поделился многим из того, что знал об этом мире, а она внимательно слушала, задавала вопросы, спорила.
Казалось, все мои дни проходят в пьянстве, занятиях любовью и беседах с Шарлоттой, перемежавшихся длительными периодами мечтательности и созерцания, когда я любовался изменчивым морем.
В какой-то день (не знаю, сколько времени прошло с начала моего заточения - дней пять, а может, и больше) она принесла мне бумагу, перо и попросила записать все, что я знаю о своих предках - о семье отца, о том, почему он, как и его отец, стал врачом, о временах их учебы в Падуе, о том, какие знания они там обрели и какие труды создали. И названия книг моего отца.
Я выполнил ее просьбу с удовольствием, хотя был настолько пьян, что на это у меня ушло много часов; после, пока я лежал, пытаясь прийти в себя, Шарлотта куда-то унесла мои записи.
По приказу хозяйки для меня были сшиты чудесные костюмы, но я оставался безразличным ко всем обновам и равнодушно позволял рабыням каждое утро одевать меня, подстригать волосы и ухаживать за ногтями.
Я не видел в их поведении ничего необычного, по наивности полагая, что служанки лишь добросовестно выполняют свои обязанности. По прошествии некоторого времени Шарлотта показала мне тряпичного уродца, сшитого из рубашки, которая была на мне в день нашей первой встречи. При этом она сообщила, что во всех деталях куклы зашиты обрезки моих ногтей, а голову украшают мои собственные волосы.
Признание Шарлотты повергло меня в шок - я буквально оцепенел. Нет сомнений, что именно такой реакции с моей стороны она и добивалась. Я молча наблюдал, как она сделала ножом надрез на моем пальце и подставила тряпичное тельце под струйку сочившейся из ранки крови. В конце концов кукла превратилась в красного идола со светлыми волосами.
- Что ты собираешься делать с этим отвратительным уродцем? - спросил я.
- Сам знаешь, - прозвучал ответ.
- Значит, моя смерть предрешена.
- Петир, - умоляюще произнесла Шарлотта, и из глаз ее брызнули, слезы, - пройдут годы, прежде чем ты умрешь, но эта кукла дает мне силы.
Я ничего не ответил, но после ее ухода буквально набросился на ром, запас которого не иссякал и который, естественно, был гораздо крепче вина, и напился до чертиков.
Очнувшись глубокой ночью, я первым делом вспомнил о кукле и при мысли о ней пришел в неописуемый ужас. Поспешно усевшись за стол и взяв в руки перо, я как можно подробнее изложил на бумаге все, что знал о демонах, но на этот раз не в надежде предостеречь Шарлотту, а скорее в стремлении указать ей верный путь.
Мне казалось важным упомянуть следующее:
1) Древние люди, так же как и мы, верили в духов, однако полагали, что те могут стариться и умирать; у Плутарха есть описание дня смерти Великого Пана*, [Плутарх. О падении оракулов. 27.] где говорится, что все демоны мира плакали, ибо понимали: однажды их постигнет та же участь.
2) Когда в древние времена тот или иной народ подвергался нападению и оказывался во власти врагов, все верили, что поверженные божества превращаются в демонов и парят над разрушенными городами и храмами. Шарлотта не должна забывать, что Сюзанна вызывала своего демона Лэшера среди древних камней в Шотландии, хотя никто не знает, какой народ собрал те камни в круг.
3) Ранние христиане верили, что языческие божества - это демоны, которых можно призывать для наведения порчи и проклятий.
Общий вывод напрашивается сам собой: все эти верования небеспочвенны, ибо известно, что именно из нашей веры в них демоны черпают свою силу. Естественно, что люди, взывавшие к своим демонам, почитали их божествами, но стоило поработить и погубить какой-либо народ, как демоны тут же возвращались в хаос или становились ничтожными существами, отвечавшими на нечастые обращения к ним магов.
Затем я рассказал о силе демонов - о том, что они могут тешить нас иллюзиями и вселяться в тела людей, отчего те становятся одержимыми, об умении передвигать предметы и, наконец, об их способности являться перед нами в том или ином облике, хотя мы не знаем, каким образом им это удается.
Что касается Лэшера, я пребывал в твердом убеждении, что его тело вполне материально и целостно, однако силы сохранять свое тело таковым Лэшеру хватает лишь на короткий отрезок времени.
Затем я описал, как этот демон появился передо мной, и пересказал его странные речи, заставившие меня впоследствии долго размышлять над их смыслом. В завершение я подчеркнул, что Шарлотте стоит призадуматься: это существо может оказаться призраком какого-нибудь давно умершего человека, обреченного пребывать на земле и одержимого лишь мыслями о мести, - ведь все древние полагали, что души тех, кто умер в молодости или насильственной смертью, становятся мстительными демонами, а души хороших людей покидают этот мир.
Не помню, о чем еще я тогда писал, заполняя страницу за страницей, - опьянение совсем затуманило разум, и вполне возможно, что на следующий день я передал в нежные руки Шарлотты всего лишь жалкие каракули. Но я действительно пытался объяснить ей многое, невзирая на ее протесты и заявления, будто все это она уже слышала от меня не раз.
Когда же речь заходила о словах Лэшера в то утро, о его странном предсказании, она только улыбалась и отвечала, что Лэшер ловит обрывки наших разговоров и таким образом учится говорить сам, а потому его высказывания по большей части вообще лишены смысла.
- Но это только отчасти верно, - возразил я. - Согласен, он не привык к устной речи, но нельзя отказать ему в способности мыслить. На этот счет ты ошибаешься.
Дни проходили чередой, а я только пил ром и спал, время от времени открывая глаза лишь затем, чтобы удостовериться в присутствии рядом Шарлотты.
А когда, не обнаружив ее подле себя, я приходил в неистовство и буквально сходил с ума, готовый в приступе ярости даже избить ее. Шарлотта каждый раз появлялась: красивая, покорная, податливая в моих руках, само воплощение поэтических грез, богиня, достойная кисти Рембрандта, а по сути - настоящая дьяволица во плоти, явившаяся на землю, чтобы полностью завладеть не только моим телом, но и душой.
Я был пресыщен удовольствиями, но все равно жаждал новых и покидал свое ложе только лишь затем, чтобы полюбоваться морем. А еще я часто просыпался и наблюдал, как падает дождь.
Дожди в здешних местах чрезвычайно теплые, ласковые, и мне нравилось слушать песню стучащих по крыше водяных капель, смотреть на прозрачную, пронизанную светом пелену, под дуновением легкого ветерка чуть наискось опускавшуюся на землю.
Ах, Стефан, как много я размышлял в то время, какие мысли приходили мне в голову! Только в своей маленькой тюрьме я наконец понял, чего был лишен в жизни, - впрочем, это так очевидно и печально, что даже не стоит тратить слова. Временами я воображал себя безумным Лиром, который стал королем дикой природы и бродит по вересковой пустоши, вплетая в волосы цветы.
Ведь я, как и он, в этом варварском крае превратился в простака, готового испытывать безграничную радость уже от одной только возможности смотреть на море и дождь.
Однажды ближе к вечеру, когда дневной свет уже умирал, меня разбудили пряные ароматы горячего ужина. Едва проснувшись, я вспомнил, что пропьянствовал целые сутки напролет, а Шарлотта так и не пришла.
С жадностью проглотив еду - спиртное никогда не умаляет мой аппетит, - я переоделся и принялся обдумывать свое положение, прежде всего пытаясь подсчитать, как долго уже здесь нахожусь.
Выходило, дней двенадцать.
И тогда я принял твердое решение: как бы скверно мне ни было, отныне я ни за что не притронусь к выпивке. Я понимал, что должен уйти из этого дома - иначе сойду с ума.
Испытывая отвращение к самому себе за собственную слабость, я впервые за все это время обулся, а затем надел новый сюртук, давным-давно принесенный Шарлоттой, и вышел к балюстраде, обращенной в сторону моря. Я был уверен, что Шарлотта скорее убьет меня, чем отпустит. Так или иначе, но ситуацию необходимо было разрешить - выносить подобное существование и дальше я не мог.
В течение многих последующих часов я не притронулся к рому. И вот наконец пришла Шарлотта. Она выглядела усталой, ибо весь день провела в седле, объезжая свои владения, а увидев на мне ботинки и сюртук, тяжело опустилась в кресло и заплакала.
Я выжидательно молчал - только она могла принять решение, покину я это место или нет.
Шарлотта заговорила первой:
- Я зачала. Я ношу ребенка.
И снова я промолчал. Для меня это была не новость. Я знал, что именно по этой причине она так долго не приходила.
Шарлотта сидела унылая, подавленная, с опущенной головой и продолжала плакать. Тогда я сказал:
- Отпусти меня, Шарлотта.
Она хотела, чтобы я поклялся ей немедленно покинуть остров. И никому не рассказывать о том, что мне известно о ней или ее матери, как и о том, что произошло между нами.
- Шарлотта, - сказал я, - на первом же голландском корабле, что найдется в гавани, я отправлюсь домой, в Амстердам, и ты меня больше никогда не увидишь.
- Но ты должен поклясться ничего не рассказывать ни одной живой душе - даже своему братству в Таламаске.
- Они и без того многое знают, - ответил я. - И я расскажу им обо всем, что здесь произошло. Иначе не могу: ведь они - моя семья, они заменяют мне и отца, и мать.
- Неужели в тебе нет здравомыслия хотя бы настолько, чтобы соврать мне, Петир? - удивилась Шарлотта.
- Послушай, - взмолился я, - или позволь мне уйти, или убей немедленно!
И снова она разрыдалась, но я оставался холоден к ней - впрочем, и к себе тоже. Я не осмеливался взглянуть на нее, опасаясь нового взрыва страсти.
Наконец она осушила слезы.
- Я заставила его поклясться, что он не тронет тебя. Он знает, что, если ослушается моего приказа, я перестану любить его и доверять ему.
- Ты заключила договор с ветром, - сказал я.
- Но он уверяет меня, что ты раскроешь нашу тайну.
- Так и будет.
- Петир, поклянись мне! Дай твердое обещание, чтобы он мог слышать.
Я задумался. Мне очень хотелось вырваться оттуда, хотелось жить, хотелось верить, что и то и другое все еще возможно. Наконец я сказал:
- Шарлотта, я никогда не причиню тебе вреда. Мои братья и сестры в Таламаске не судьи и не священники. Колдовством они тоже не занимаются. Все, что они узнают о тебе, останется тайной за семью печатями - в самом прямом смысле этого слова.
Она посмотрела на меня печальными, полными слез глазами, а затем подошла и поцеловала. Все мои попытки остаться равнодушным и неподвижным, как деревянная статуя, оказались тщетными.
- Еще разок, Петир, последний, от всего сердца, - горестно взмолилась она. - А потом можешь уйти навсегда - и я больше не взгляну в твои глаза, пока не наступит день, когда я увижу глаза нашего ребенка.
Я бросился ее целовать, ибо поверил, что она меня отпустит. Я поверил, что она любит меня; и в тот последний час, лежа рядом с ней, подумал, что, наверное, она говорила правду: для нас действительно не существует никаких законов и любовь, вспыхнувшую между нами, не дано понять никому.
- Люблю тебя, Шарлотта, - прошептал я, целуя ее в лоб, но она не ответила и даже не взглянула на меня.
А когда я снова оделся, она уткнулась лицом в подушку и заплакала.
Подойдя к двери, я обнаружил, что ее не заперли на засов снаружи, и мне стало интересно, сколько раз так бывало.
Но теперь это не имело значения. Теперь важно было только одно: мой уход, если проклятый призрак не помешает мне и если я не оглянусь, если не заговорю с ней снова, не почувствую ее сладостного аромата, не вспомню о мягких прикосновениях губ и рук.
Поэтому я не стал просить экипаж, чтобы меня отвезли в Порт-о-Пренс, и поспешил уйти, не сказав ни слова.
Когда-то меня доставили сюда за час, и теперь я решил, что раз еще нет полуночи, то легко доберусь до города к рассвету. Слава Богу, Стефан, я не ведал какой мне предстоит путь! Не знаю, хватило бы иначе у меня мужества сделать хотя бы первый шаг!
Но позволь мне на этом прервать свой рассказ, ведь я пишу уже двенадцать часов. Сейчас снова полночь, и это создание где-то близко.
Вот почему я сейчас запру в железный сундук все свои уже готовые записи, дабы таким образом сохранить их, чтобы до тебя дошла по крайней мере эта часть моего рассказа, если будет потеряно то, что мне еще предстоит изложить на бумаге.
Я люблю тебя, мой дорогой друг, и не жду, что ты меня простишь. Просто сохрани мои записи. Сохрани их, потому как эта история не закончена и, возможно, не закончится на протяжении жизни еще многих поколений. Мне это сказал сам призрак.
Остаюсь верным Таламаске.
Петир вон Абель, Порт-о-Пренс.

4

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть IV

Стефан!
После короткого отдыха я начинаю снова. Это существо рядом. Буквально секунду назад оно сделалось видимым, всего лишь в дюйме от меня представ в своем человеческом обличье, - должен сказать, что это вошло у него уже в привычку. Ему каким-то образом удалось даже задуть свечку, хотя дышать оно не может.
Я был вынужден отправиться вниз за новой свечой, а вернувшись, обнаружил, что окна распахнуты настежь и створки грохочут на ветру. Пришлось снова запирать их на задвижки. Чернила были пролиты - к счастью, у меня имелся запас, - покрывала и простыни сорваны с кровати, книги разбросаны по всей комнате.
Слава Богу, железный сундук уже тебе отправлен. Подробности опущу, так как опасаюсь, что это существо умеет читать.
В запертой комнате слышится хлопанье крыльев, а затем смех - это его трюки.
Полагаю, Шарлотта сейчас спит далеко отсюда, в своей спальне в особняке Мэйфейр, вот почему я стал жертвой таких козней.
Я же нахожусь сейчас в тихом колониальном городке, и в столь поздний час здесь открыты только трактиры и публичные дома.
Но позволь мне как можно скорее поведать о событиях прошлой ночи...
Я отправился в путь пешком. Высокая луна ясно освещала передо мной все повороты и извилины тропы, все редкие подъемы и пологие склоны невысоких холмов.
Ноги сами несли меня вперед, голова шла кругом от радостного ощущения свободы, от сознания того, что призрак не помешал мне, от пьянящего воздуха, от мысли, что уже к рассвету я смогу добраться до города.
"Я жив, - проносилось у меня в голове, - я выбрался из тюрьмы и, возможно, доживу до той минуты, когда вновь увижу родную Обитель!"
С каждым, шагом во мне крепла утраченная было за время заточения надежда обрести наконец свободу.
Однако Шарлотта будто приворожила меня и неотступно завладевала моими мыслями. Я вспоминал, как она лежала в кровати, когда я ее оставил, и малодушно называл себя глупцом за то, что отказался от такой красоты, от такого блаженства, - ведь я действительно ее любил, безумно любил! Я даже пытался представить себе, как бы изменилась моя жизнь, поддайся я на ее уговоры остаться. Став ее любовником, я мог бы жить в роскоши и быть свидетелем рождения наших детей. Мысль о том, что через несколько часов мы разлучимся с ней навеки, казалась невыносимой.
Вот почему я категорически запретил себе думать об этом. И каждый раз старательно гнал малейшее воспоминание о Шарлотте, посмевшее опять закрасться в душу.
Я все шел и шел вперед. Время от времени то справа, то слева вспыхивали огоньки в темных полях. Один раз мимо меня пронесся какой-то всадник - видно, торопился куда-то с важным поручением. Он даже не заметил меня. И я продолжал путь в обществе одних только луны и звезд. Дабы скоротать время, я на ходу сочинял письмо тебе, обдумывал, как описать все случившееся.
Пробыв в пути примерно три четверти часа, я заметил впереди человека - он стоял и, как мне показалось, ждал моего приближения. Но самое удивительное, что это был голландец, о чем явно свидетельствовала его огромная черная шляпа.
А вот свою шляпу, в которой появился на плантации, я потерял. В первый вечер своего пребывания там я перед ужином отдал ее рабам и с тех пор больше не видел.
И теперь, глядя на высокого незнакомца, я вспомнил о ней и пожалел о потере, одновременно гадая в недоумении, кому же может принадлежать неясно вырисовывавшийся силуэт у дороги. Кто этот светловолосый и светлобородый голландец, который не отрываясь следил за моим продвижением?
Я замедлил шаг, чувствуя, что при виде неподвижно застывшей фигуры мне все сильнее становится не по себе. Как он оказался на дороге один, ночью, спрашивал я себя и тут же признавал собственную глупость: подумаешь, это всего лишь обыкновенный человек, так чего мне бояться, пусть даже вокруг и темно?
Размышляя таким образом, я подошел к нему достаточно близко, и тут разглядел его лицо... Мой двойник! И в ту же секунду, как я это понял, существо резко подалось вперед и оказалось меньше чем в дюйме от меня. К неописуемому ужасу, я услышал собственный голос:
- Петир, ты забыл свою шляпу!
Прокричав эти слова мне в лицо, чудовище зашлось диким хохотом.
Я упал навзничь, сердце в груди бешено колотилось. А призрак склонился надо мной, как стервятник над жертвой.
- Вставай, Петир, подбери шляпу - смотри, ты же уронил ее прямо в грязь!
- Уйди прочь! - закричал я в ужасе и, отвернувшись, прикрыл голову руками.
В отчаянной попытке спастись от этого существа я пополз по земле, словно ничтожный краб. Потом все-таки нашел в себе силы подняться и ринулся на врага... Но оказалось, что я воюю с пустотой.
На дороге никого, кроме меня, не было. Моя черная шляпа, измятая и раздавленная, валялась в грязи.
Дрожа, как испуганный ребенок, я подобрал ее и, как мог, постарался привести в порядок.
- Будь ты проклят, призрак! - вскричал я. - Мне известны все твои трюки.
- Разве? - раздался позади меня голос, на этот раз женский. Я тут же повернулся, чтобы взглянуть на тварь! И увидел перед собой Дебору - такой, какой она была в детстве... Однако видение длилось всего лишь мгновение.
- Это не она, - объявил я. - Ты лжец, восставший из ада!
Но знаешь, Стефан, должен признаться, один только взгляд на Дебору был как нож в сердце. Потому как хватило и краткого мига, чтобы я успел заметить и детскую улыбку, и сияние глаз. Горло у меня перехватило, и в нем словно застрял комок.
- Будь ты проклят, призрак, - прошептал я, пытаясь еще раз разглядеть в темноте дорогой образ - мираж это или реальность, мне уже было все равно, настолько глупо я себя чувствовал.
Ночь была тихой, однако царящая вокруг тишина казалась обманчивой. Наконец справившись с дрожью, я надел шляпу и продолжил путь, но уже гораздо медленнее.
Куда бы я ни бросил взгляд, мне везде мерещились какие-то лица, фигуры, однако тут же оказывалось, что это всего лишь игра теней - банановые пальмы колышутся на ветру или гигантские красные цветы сонно раскачиваются на тонких стеблях, нависая над оградами вдоль дороги.
Я решил смотреть только вперед, но тут услышал позади себя шаги и чье-то тяжелое дыхание. Незнакомец шагал размеренно, не в ногу со мной; я решил не обращать на него внимания, но вскоре затылком почувствовал жаркое дыхание.
- Будь ты проклят! - снова закричал я, оборачиваясь, и увидел нечто, внушившее мне бесконечный ужас: то был я сам в виде чудовища с горящим черепом вместо головы.
Из пустых глазниц вырывались языки пламени, опаляя светлые волосы и широкополую голландскую шляпу.
- Ступай в ад! - завопил я и со всей силой оттолкнул от себя чудище, когда оно упало на меня, обжигая огнем; я был уверен, что мои руки провалятся в пустоту, но они уткнулись в твердую грудную клетку.
И тогда я сам взревел, как чудовище, и, напрягшись, отшвырнул его от себя. Только после этого призрак исчез, обдав меня жаром.
Не помню, как я упал, но, придя в себя, увидел, что стою на коленях в разорванных бриджах. Я ни о чем не мог думать, перед глазами все еще стоял пылающий череп. Меня опять охватила неудержимая дрожь. Ночная тьма сгустилась, ибо луна теперь стояла низко над горизонтом, и только Бог ведал, сколько мне еще предстояло идти по этой дороге до Порт-о-Пренс.
- Ладно, злодей, - сказал я, - что бы ты сейчас ни сотворил, я не стану верить своим глазам.
И не колеблясь больше ни секунды, я повернул в нужном направлении и пустился бежать. Я бежал, опустив глаза долу, пока не выдохся. А перейдя на шаг, упрямо продолжал двигаться вперед, глядя только в пыль перед.
Совсем скоро я увидел шагающие рядом другие ноги - босые, кровоточащие, - но не стал обращать на них внимание, поскольку знал, что это не более чем иллюзия, равно как и доносившийся до меня запах обгоревшей плоти.
- Я разгадал твою хитрость, - вновь заговорил я вслух. - Ты поклялся не трогать меня и теперь действуешь так, чтобы не нарушить клятву. Ты решил свести меня с ума, не так ли?
Тут я вспомнил заветы древних - я давал этому призраку силы уже тем, что разговаривал с ним, поэтому я перестал к нему обращаться, а начал произносить старинные молитвы:
- Да защитят меня все силы добра, да защитит меня божественный дух, пусть беда обойдет меня стороной и луч света падет мне на голову и оградит меня от этого существа.
Ноги, шагавшие рядом, исчезли, а с ними рассеялся и запах обгоревшей плоти. Но откуда-то издалека до меня донесся странный шум - словно треск расщепляемой древесины, да, именно множества кусков древесины, а к этому шуму примешивался другой - какой возникает, когда что-то выкорчевывают из земли.
А вот это уже не иллюзия, подумал я. Эта тварь вырывает с корнем деревья и теперь примется швырять их на дорогу прямо передо мной.
Я продолжал идти вперед, уверенный, что сумею избежать этой опасности и должен все время быть начеку, чтобы не попасть в его ловушку, ибо призрак явно затеял со мной игру. Но тут впереди я увидел мост и понял, что добрался до речушки, а странные звуки доносились с кладбища! Зга тварь вскрывала могилы!
Меня охватил ужас, какого я до сих пор не испытывал. У любого человека, Стефан, есть свои опасения. Мужчина, который способен сразиться с тиграми, невольно пятится при виде жука, а другой бесстрашно проложит себе путь сквозь стан врагов и в то же время ни за что не останется в одной комнате с мертвецом.
Лично на меня места захоронения всегда наводили страх; и теперь, разгадав замысел призрака, я оцепенел и покрылся потом от одной только мысли, что должен пройти по мосту и миновать кладбище, На моих глазах деревья над могилами принялись раскачиваться, шум от варварского разбоя становился все сильнее, а я застыл, не в силах сделать первый шаг.
Но оставаться на месте было глупо. Я заставил себя приблизиться к мосту. И тут я увидел разоренные могилы, гробы, вырванные из мягкой сырой земли, тела, выползавшие из ям... Нет, скорее, их оттуда вытягивали - ведь это были мертвецы... Ну конечно, мертвецы, а он управлял ими как марионетками!
- Беги, Петир! - вскричал я, силясь подчиниться собственному приказу.
Я мгновенно пересек мост, однако они медленно продвигались к берегу с обеих сторон. Я слышал, как под их стопами проваливаются сгнившие крышки гробов. Иллюзия, трюкачество, снова и снова повторял я себе, но когда первый из этих жутких трупов ступил на мою тропу, я заверещал, как перепуганная женщина: "Прочь от меня!" Не в силах отмахнуться от гнилостных рук, которыми тот молотил воздух передо мной, просто отступая под его напором, я наткнулся спиной на другой такой же полуистлевший труп и в конце концов рухнул на колени.
Я молился, Стефан. Я громко призывал на помощь дух моего отца и Ремера Франца. Мертвецы теперь окружили и толкали меня со всех сторон, вонь стояла невыносимая - кого-то из них похоронили совсем недавно, другие успели наполовину разложиться, а от третьих пахло уже только землей.
Омерзительная слизь текла по моим рукам и волосам, заставляя содрогаться от отвращения.
В эту минуту я отчетливо услышал голос и мгновенно узнал его - со мной заговорил Ремер:
- Петир, они мертвы! Они словно плоды, упавшие на землю в саду. Поднимайся и оттолкни их от себя - их уже нельзя оскорбить!
Воспрянув духом, я так и сделал.
Я снова побежал, распихивая в стороны мертвые тела, перепрыгивая через них, и, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть, неуклонно мчался вперед. Наконец я сорвал с себя сюртук и принялся размахивать им. Они оказались слабыми и долго не продержались - я отбился сюртуком и покинул кладбище. Пришлось опять опуститься на колени, чтобы отдохнуть.
До меня все еще доносился шум их шаркающих шагов.
Оглянувшись, я увидел легион жутких мертвых тел, которые, словно кто-то дергал их за веревочки, по-прежнему пытались догнать меня.
Вскочив на ноги, я снова продолжил путь; сюртук пришлось нести в руке, он был весь в мерзкой грязи после драки, а свою шляпу, свою драгоценную шляпу я потерял. Через несколько минут я оставил мертвецов далеко позади. Думаю, что и призрак в конце концов бросил их на дороге.
Я передвигался с трудом, ноги и грудь болели от напряжения, рукава рубахи после битвы с мертвецами покрылись пятнами. К волосам пристали куски полусгнившей плоти. Ботинки тоже были заляпаны ею. Зловоние преследовало меня всю дорогу до Порт-о-Пренс. Однако вокруг было тихо и спокойно. Призрак отдыхал! Он истощил свои силы. Так что мне было не ко времени беспокоиться о запахах и одежде - лучше поторопиться.
В своем безумии я обратился к Ремеру.
- Что мне делать, Ремер? Ты ведь знаешь, призрак будет гоняться за мной по всему свету.
Но ответа не последовало, и я даже решил, что прежде голос лишь почудился мне. К тому же, если я начну долго и сосредоточенно думать об одном человеке, призрак может заговорить его голосом и тем самым окончательно свести меня с ума.
Ничто не нарушало тишину. Небо начало светлеть. Позади меня по дороге загрохотали телеги, справа и слева начали пробуждаться поля. Поднявшись на холм, я увидел перед собой город и облегченно вздохнул.
Меня догнала повозка, небольшая шаткая деревянная колымага, нагруженная фруктами и овощами для рынка; ею управляли два довольно-таки светлокожих мулата.
Остановив лошадь, они удивленно уставились на меня, и тогда, прибегнув к своему лучшему французскому, я попросил их о помощи, пообещав благословение Господне, если они мне не откажут. Тут я вспомнил, что у меня есть деньги, вернее, когда-то были, и, вывернув карманы, нашел несколько ливров, которые они приняли с благодарностью. Я взобрался на задок телеги.
Привалившись спиной к огромной горе из овощей и фруктов, я заснул. Телега раскачивалась и подпрыгивала, меня бросало из стороны в сторону, но мне казалось, будто я еду в роскошной карете.
Во сне я вновь оказался дома, в Амстердаме. Почувствовав прикосновение чьих-то мягких пальцев, нежно похлопывавших по моей левой руке, я поднял правую, чтобы ответить столь же ласковым жестом, открыл глаза и повернул голову... И вдруг увидел перед собой обгоревшее, обугленное тело Деборы, лысую сморщенную голову с живыми голубыми глазами и опаленные губы, оскаленные в улыбке.
Я так громко закричал, что перепугал и возниц, и лошадь. Но это уже не имело значения, ибо я свалился на дорогу, а лошадь рванулась вперед так, что мулаты не могли с ней справиться, и вскоре повозка скрылась за холмом.
Я сидел, скрестив ноги в пыли, и рыдал, приговаривая:
- Проклятый призрак! Что тебе от меня надобно? Скажи! Почему бы тебе не убить меня?! Ведь это тебе по силам, если ты можешь творить подобное!
Ответа не было. Но я знал, что призрак рядом. Подняв голову, я увидел его, и на этот раз не в ужасном обличье. Передо мной снова предстал темноволосый красивый мужчина в кожаной короткой куртке, который являлся мне уже дважды.
Освещенный солнцем, он сидел на ограде, тянувшейся вдоль края дороги, и казался вполне настоящим, из плоти и крови. Словно погрузившись в глубокие раздумья, ибо лицо его мало что выражало, этот мужчина вперил в меня внимательный взгляд.
А я в свою очередь пристально, изучающе вглядывался в него, словно мне нечего было опасаться. В эту минуту я понял нечто чрезвычайно важное.
Обгорелое тело Деборы было иллюзией! Он вырвал этот образ из глубин моего сознания и оживил. Такой же иллюзией был и мой двойник - совершенной иллюзией, словно отражение в зеркале. И сила того демона, который преследовал меня и с которым я боролся, - тоже не более чем иллюзия.
А вот мертвецы были настоящими - всего лишь мертвые тела, и ничего больше.
Однако человека на заборе никак нельзя было назвать иллюзией. Призрак воплотился в нечто вполне реальное.
- Да, - подтвердил он, и снова его губы не шевельнулись. Я даже знаю почему: он пока не мог заставить их двигаться. - Но скоро смогу, - добавил он. - Смогу.
Я не сводил с него глаз. Возможно, из-за дикой усталости я лишился разума, но страха перед этим существом я не ведал. Утреннее солнце становилось все ярче, и я увидел, что лучи просвечивают его насквозь! А в них, словно пылинки, кружатся водоворотом частицы, из которых он сделан.
- Прах ты, - прошептал я, вспомнив библейскую фразу*. ["...Ибо прах ты, и в прах возвратишься" (Библия. Бытие, 3:19).] Но в эту самую секунду он начал растворяться. Побледнел и исчез. А солнце поднималось над полями, и такого красивого рассвета мне до сих пор видеть не приходилось.
Может быть, проснулась Шарлотта? Возможно, это она его остановила?
Наверное, ответ на этот вопрос навсегда останется для меня тайной. Переговорив с агентом и с хозяином трактира, о чем я уже писал ранее, я меньше чем через час добрался до своего жилища.
Судя по моим карманным часам, которые я поставил сегодня в полдень по тем, что висят на стене трактира, сейчас далеко за полночь. Проклятый дьявол вот уже больше часа не покидает мою комнату.
Он пребывает в человеческом обличье и то появляется, то исчезает вновь, но каждый раз лишь на короткие мгновения. И постоянно следит за мной. Иногда он усаживается в углу, потом вдруг оказывается в другом или даже пялится на меня из зеркала... Стефан, как призрак может выделывать подобное? Неужели это не более чем обман зрения? Ведь не может же он в самом деле находиться в зеркале! Но я категорически отказался смотреть в него, и в конце концов его образ оттуда исчез.
Тогда он принялся передвигать мебель и имитировать звук хлопающих крыльев, так что мне лучше на какое-то время покинуть свою комнату. Пойду отправлю это письмо вместе с остальными.
Твой верный соратник по Таламаске
Петир.

Стефан!
За окном светает, все мои письма на пути к тебе, корабль, с которым они отправлены, вышел в море час назад, мне очень хотелось тоже отплыть на нем, но я понимал, что не имею на то права. Ведь если это создание намерено покончить со мной, пусть лучше это случится здесь, а мои письма благополучно будут доставлены.
Меня, однако, мучают опасения, что он в силах потопить корабль, потому что не успел я взойти на палубу, дабы поговорить с капитаном, убедиться, что мои письма будут обязательно переданы по адресу, как налетел ветер, зарядил дождь и корабль начало раскачивать.
Разум подсказывал мне, что дьявол едва ли способен потопить судно. Но кто знает? Это было бы настоящим бедствием, ибо я не вправе подвергать риску других людей.
Вот почему я по-прежнему здесь, в Порт-о-Пренс, и коротаю время в переполненном трактире - это уже второй за сегодняшнее утро, - ибо боюсь оставаться один.
Несколько часов тому назад, когда я возвращался из доков, эта тварь перепугала меня, внушив, что перед каретой упала женщина; я выбежал на дорогу прямо перед лошадьми, чтобы спасти несчастную, и только тогда увидел, что никакой женщины нет и это я сам лежу под копытами, едва меня не раздавившими. Кучер бранился вовсю и обозвал меня сумасшедшим.
Я наверняка и выглядел как безумный. В первом трактире я подремал минут пятнадцать и проснулся от жара пламени. Оказалось, кто-то перевернул свечу в пролитый коньяк. Однако обвинили в том меня и велели немедленно убираться. И все это время в тени за камином прятался призрак. Негодяй наверняка бы улыбнулся, имей он возможность менять выражение своего воскового лица.
Обрати внимание на то, что когда он принимает присущий ему облик, то выглядит как человек, с трудом управляющий собственным телом.
И все же я до сих пор не могу в полной мере постичь его возможности. И я очень устал, Стефан. Я снова ушел в свою комнату и постарался заснуть, но он сбросил меня с кровати.
Даже здесь, в пивном зале, где полно пьяниц-полуночников и путешественников, привыкших отправляться в путь ранним утром, он не прекращает играть со мной злые шутки, но никто о них не подозревает и даже не догадывается, что человека, сидящего у огня, на самом деле там нет, ибо этот человек - Ремер. Или что женщина, на секунду появившаяся на ступенях лестницы, это Гертруда, которая умерла двадцать лет назад. Призрак каким-то образом выхватывает из моей памяти и оживляет эти образы.
Я пытался поговорить с ним еще на улице, умолял объяснить, чего же он все-таки добивается и есть ли у меня хоть один шанс выжить. Что должен я сделать, чтобы он оставил меня в покое? Что приказала ему Шарлотта?
А потом, уже в этом зале, пока я ждал заказанное вино, - должен признаться, я слишком много его пью, - он принялся двигать моим пером по бумаге и начертал: "Петир умрет".
Отправляю тебе тот листок вместе с письмом - ведь это почерк призрака. Сам я к этому листку не прикасался. Возможно, Александр возьмет его в руки и что-то узнает. Лично я не в состоянии сказать что-либо определенное; мне известно лишь одно: этот отвратительный призрак, используя мой разум, вызывает образы, способные свести с ума и заставить бежать из пустыни самого Иисуса.
Спасти меня может только одно. Как только я закончу это послание и оставлю его у агента, то отправлюсь к Шарлотте и стану умолять ее остановить своего дьявола. Ничто другое не поможет, Стефан. Уверен, кроме Шарлотты, никто не в силах мне помочь. Остается надеяться, что я благополучно доберусь до Мэйфейр.
Я найму лошадь для поездки и поеду днем в расчете на то, что на дороге будет многолюдно и что Шарлотта к тому времени давно проснется и призовет к себе дьявола.
Но меня гложет одно ужасное подозрение, мой друг: что, если Шарлотта знает обо всем, что, если именно она задумала весь дьявольский план и приказала демону творить со мной такое?
Если от меня не будет больше известий - позволь тебе напомнить, что голландские корабли ежедневно отплывают отсюда в наш прекрасный город, - действуй, пожалуйста, следующим образом.
Напиши ведьме и расскажи о моем исчезновении. Но проследи, чтобы письмо было отправлено не из нашей Обители и без обратного адреса, дабы воспрепятствовать дьяволу проникнуть в наши стены.
Молю тебя, никого не присылай на мои поиски! Ибо твоего посланника ждет еще худшая судьба, чем моя.
Продолжай собирать сведения о жизни этой женщины из других источников и помни, что ребенок, которого она родит через девять месяцев, наверняка мой.
Что еще я могу тебе сказать?
Если такое возможно, то после смерти я попытаюсь связаться с тобой или с Александром. Но, мой дражайший друг, боюсь, что нет никакого "после". Впереди меня ждет только тьма, и мое время на этом свете подходит к концу.
В эти последние часы я не испытываю никаких сожалений. Таламаска, в которой я провел много лет, приобретая знания и защищая невинных, стала для меня смыслом жизни. Я люблю вас, мои братья и сестры. Помните меня, но не мою слабость, грехи или безрассудства - помните, что я любил вас.
И еще. Позволь мне рассказать, что произошло всего лишь несколько минут назад, - это весьма странно, но интересно.
Я снова видел Ремера, моего дорогого Ремера, первого главу нашего ордена, которого я знал и любил. Он показался мне удивительно молодым и прекрасным. От радости я расплакался и не хотел, чтобы его образ исчез.
"Раз уж так случилось, - подумал я, - стоит продолжить игру, ведь он рожден моим сознанием, а потому я имею на это право. Сам дьявол не знает что творит". И я обратился к Ремеру со словами: "Мой дорогой Ремер, ты даже не представляешь, как я по тебе соскучился. Где ты был, что узнал?"
И вот я вижу, как ко мне приближается статная, ладная фигура Ремера, и понимаю, что никто другой ее не видит, потому что все поглядывают на меня как на сумасшедшего, который бормочет что-то себе под нос. Но мне все равно. "Садись, Ремер, выпей со мной", - прошу я.
Мой любимый учитель садится, облокачивается на стол и вдруг начинает говорить мне гадкие непристойности. Да-да, ты, наверное, в жизни не слышал такого сквернословия, с каким он рассказывал мне, что готов сорвать с меня одежду прямо здесь, в трактире, и доставить мне удовольствие, что ему всегда хотелось этого, когда я был мальчишкой, и что он таки удовлетворял свои желания: по ночам приходил ко мне в комнату и позволял другим смотреть, а после смеялся.
Я, должно быть, окаменел, глядя в лицо этому монстру, который с улыбкой Ремера нашептывал мне все эти мерзости, словно старый сводник.
Потом наконец губы этой твари перестают шевелиться, а рот растягивается все больше и больше, язык становится огромным, черным и блестящим, как спина у кита.
И тогда я словно во сне тянусь за пером, макаю его в чернильницу и начинаю записывать то, что ты прочел выше, а призрак исчезает.
Но знаешь ли ты, что он сделал, Стефан? Он вывернул мое сознание наизнанку. Позволь поделиться с тобой тайной. Разумеется, мой дорогой Ремер никогда не позволял себе со мной подобных вольностей! Но сам я когда-то мечтал, чтобы он так и поступил! А дьявол вытянул из меня, что мальчишкой я лежал в своей постели, мечтая: вдруг Ремер войдет, откинет одеяло и ляжет рядом. Я грезил о таких вещах!
Если бы еще в прошлом году ты спросил, возникали ли в моей голове подобные мысли, я бы все отрицал, но при этом солгал бы тебе, а дьявол напомнил мне о прошлом. Следует ли мне поблагодарить его за это?
Может быть, он сумеет вернуть и мою мать - тогда мы с ней усядемся возле кухонного очага и еще раз споем.
А теперь мне пора в путь. Солнце в зените. Призрака поблизости не видно. Прежде чем отправиться в Мэйфейр, я доверю это послание нашему агенту, если, конечно, меня не остановят по дороге местные стражники и не швырнут в тюрьму. Я действительно похож сейчас на сумасшедшего бродягу. Шарлотта поможет мне. Шарлотта обуздает демона.
Вот и все, что я хотел сообщить.
Петир.

Примечание архивариуса:

Это последнее письмо, полученное от Петира ван Абеля.

О СМЕРТИ ПЕТИРА ВАН АБЕЛЯ

Краткое содержание
двадцати трех писем и нескольких отчетов
(см, опись)

Две недели спустя после получения последнего письма Петира из Порт-о-Пренс от голландского торговца Яна ван Клаузена пришло сообщение, что Петир мертв. Послание торговца датировано всего лишь днем позже. Тело Петира обнаружили через каких-то двенадцать часов после того, как он нанял лошадь в платной конюшне и выехал из Порт-о-Пренс.
Местные власти решили, что Петир стал жертвой разбоя на дороге: возможно, натолкнулся ранним утром на шайку сбежавших рабов, которые вновь собрались на кладбище, где всего лишь за день или два до того был учинен полный разгром. Первое осквернение вызвало большие волнения среди местных рабов, которые, к смятению своих хозяев, противились участию в восстановлении порядка на этом участке, и он по-прежнему находился в состоянии хаоса и запустения, когда произошло нападение на Петира.
Петир, по всей видимости, был избит и загнан в большой кирпичный склеп, где погиб под обломками, когда на склеп упало дерево. Петира откопали - судя по позе, он пытался выбраться наружу. На левой руке трупа не хватало двух пальцев, но их так и не нашли.
Виновных в осквернении могил и в убийстве тоже не обнаружили. Загадка смерти Петира ван Абеля казалась тем более неразрешимой, что деньги, золотые часы и бумаги остались при нем.
Останки Петира отыскали довольно быстро благодаря тому, что на кладбище проводились восстановительные работы. Несмотря на обширные раны на голове, Петира уверенно опознали ван Клаузен, а также Шарлотта Фонтене, которая приехала в Порт-о-Пренс, как только услышала о несчастье, и была настолько потрясена этой смертью, что от горя слегла в постель.
Ван Клаузен вернул личные вещи Петира в Обитель и по приказу ордена предпринял дальнейшее расследование причин его гибели.
В архиве содержится не только переписка с ван Клаузеном, но и свидетельства нескольких священников колонии, а также других лиц.
По большому счету ничего важного выяснить не удалось, кроме разве только того факта, что в последние сутки, проведенные Петиром в Порт-о-Пренс, он, по мнению очевидцев, вел себя как безумный и без конца напоминал о необходимости в случае его смерти отправить письма в Амстердам и поставить в известность Обитель.
Несколько раз упоминается, что его видели в компании странного темноволосого молодого человека, с которым он вел долгие беседы.
Трудно сказать, как следует трактовать подобные заявления. Далее в досье содержатся более подробные сведения о Лэшере и его способностях. Достаточно напомнить здесь, что люди видели Лэшера с Петиром и приняли его за человека.
Действуя через Яна ван Клаузена, Стефан Франк написал Шарлотте Фонтене таким образом, чтобы содержание его послания осталось тайной для любого непосвященного. Он рассказал о последних часах жизни Петира и умолял ее обратить внимание на предостережения Петира.
Никакого ответа не последовало.
Осквернение могил, а также убийство Петира привели к тому, что кладбище забросили. Никаких захоронений там больше не производилось, а некоторые тела были перенесены в другое место. Даже сто лет спустя это место называли проклятым.

Последние письма Петира ван Абеля еще не достигли Амстердама, когда Александр объявил другим членам ордена о его смерти. Он попросил, чтобы портрет Деборы Мэйфейр кисти Рембрандта сняли со стены.
Стефан Франк исполнил эту просьбу, и картину убрали в подвалы.
Коснувшись листа бумаги, на котором Лэшер написал слова "Петир умрет", Александр сказал только, что слова правдивы, а вот призрак - "лгун".
Еще он предупредил Стефана Франка, что следует непременно прислушаться к предостережению Петра и больше никого не посылать в Порт-о-Пренс для дальнейших переговоров с Шарлоттой, ибо такого человека ждет неминуемая погибель.
Стефан Франк неоднократно пытался установить контакт с духом Петира ван Абеля. И каждый раз с облегчением писал в отчетах для досье, что все его попытки тщетны, а потому он абсолютно уверен, что дух Петира "вознесся в высшие слои".
До 1956 года в досье попадали истории о призраках, которых встречали на отрезке дороги, где умер Петир. Однако ни в одной из них не содержится упоминания о сколько-нибудь узнаваемом персонаже, имеющем отношение к данной истории.
На этом завершается период изучения Петиром ван Абелем Мэйфейрских ведьм, которых, полагаясь на собственноручные записи Петира, можно с уверенностью назвать его потомками.
История продолжается... Просьба обратиться к части V.

5

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть V
ИСТОРИЯ СЕМЕЙСТВА С 1689 ПО 1900 ГОД В ИЗЛОЖЕНИИ ЭРОНА ЛАЙТНЕРА

После смерти Петира Стефан Франк твердо решил, что, пока он жив, орден не будет предпринимать новых попыток установить прямые контакты с Мэйфейрскими ведьмами. Это решение сохранили в силе и его последователи, Мартин Геллер и Ричард Крамер, каждый в свое время.
Хотя агенты ордена не раз обращались с петициями, в которых просили позволения завязать такие контакты, совет каждый раз единогласно голосовал против и строгий запрет оставался в силе вплоть до двадцатого века.
Однако орден продолжал исследования на расстоянии. Информация о Мэйфейрских ведьмах зачастую поступала от жителей колонии, хотя те даже не догадывались об истинной, причине расспросов и значении сообщенных нам сведений.

Методы исследования

На протяжении этих более чем двух столетий Таламаска создавала по всему миру целую сеть "наблюдателей" - их задачей было присылать в Обитель газетные вырезки и записи слухов. На Сан-Доминго подобные сведения собирали несколько человек. Входившие в их число голландские торговцы считали, что интерес к семейству Мэйфейр носит исключительно финансовый характер, в то время как пожелавшим сотрудничать с орденом жителям колонии было сказано, что в Европе некоторые заинтересованные лица дорого заплатят за информацию о Мэйфейрах. В то время еще не существовало профессиональных агентов, сравнимых с частными детективами двадцатого века. И все же сведений было собрано поразительное количество.
Комментарии архивариусов отличаются немногословностью и зачастую поспешностью; иногда они представляют собой всего лишь краткое введение к собранному материалу.
Сведения о наследстве Мэйфейров были получены окольными путями и, по всей вероятности, незаконно, через подкуп банковских служащих. Таламаска всегда пользовалась подобными методами, а в те годы действовала, скажем так, чуть менее щепетильно. Обычным оправданием как тогда, так и впоследствии служил тот факт, что добытая таким образом информация обычно доступна только одному-двум десяткам людей. Вскрытие личной переписки никогда не производилось, равно как сведения о частной жизни или делах никогда не использовались в неблаговидных целях.
Изображения особняка и членов семейства приобретались различными путями. Один портрет Жанны Луизы Мэйфейр был выкуплен у недовольного живописца, после того как дама отвергла его работу. Аналогичным образом удалось получить дагерротип Кэтрин и ее мужа, Дарси Монахана: семья приобрела только пять из десяти сделанных за один сеанс изображений.
Время от времени мы получали косвенные доказательства того, что семья Мэйфейров знает о нашем существовании и предпринятом нами исследовании. По крайней мере один наблюдатель - француз, работавший некоторое время надсмотрщиком на плантации Мэйфейров на Сан-Доминго, - погиб при весьма подозрительных обстоятельствах. Этот случай повлек за собой еще большую осторожность с нашей стороны и требование соблюдения строжайшей секретности нашими наблюдателями, что в свою очередь резко сократило объем информации. Большинство оригиналов находятся в ветхом состоянии. Однако все они так или иначе скопированы, а потому собранные сведения вполне доступны для продолжения кропотливой и тщательной работы.

О повествовании, которое вы читаете

Нижеприведенное повествование основано на всех собранных материалах и записях, включая несколько ранних фрагментарных рассказов на французском и латинском языках, а также изложенных с применением латинского шифра, разработанного Таламаской. Полная опись данных материалов находится в главном архиве в Лондоне.
Знакомство с этим досье я начал в 1945 году, незадолго до того вступив в Таламаску и не успев непосредственно подключиться к исследованию Мэйфейрских ведьм. Составление его первой "полной версии" я завершил в 1956 году, и с тех пор постоянно ее обновляю и исправляю. Кардинальный пересмотр досье был предпринят мною в 1979 году, когда вся история семьи, в том числе и отчеты Петира ван Абеля, была занесена в компьютер Таламаски. С того времени введение новых материалов не представляет сложности.
До 1958 года я не был непосредственно связан с делом о Мэйфейрских ведьмах. В свое время, когда до меня дойдет очередь, я расскажу о себе более подробно.
Эрон Лайтнер,
январь 1989г.

Продолжение досье

Шарлотта Мэйфейр Фонтене дожила почти до семидесяти шести лет и умерла в 1743 году, к тому времени, у нее было пятеро детей и семнадцать внуков. При ней Мэйфейр оставалась самой процветающей плантацией на Сан-Доминто. Несколько ее внуков вернулись во Францию, и их потомки погибли в годы революции в конце века.
Первенец Шарлотты, названный в честь отца Антуаном, не унаследовал, к счастью, его заболевания, вырос здоровым человеком, женился и стал, отцом семерых детей. Тем не менее плантация, названная Мэйфейр, перешла к нему только номинально. Фактически она досталась дочери Шарлотты Жанне Луизе, родившейся спустя девять месяцев после смерти Петира Ван Абеля.
Всю свою жизнь Антуан Фонтене III находился в подчинении у Жанны Луизы и ее брата-близнеца Петера, которого никогда не звали на французский манер Пьером. Почти не приходится сомневаться, что двойняшки были детьми ван Абеля. И у Жанны Луизы, и у Петера были светло-каштановые волосы, светлая кожа и светлые глаза.
Прежде чем умер муж-калека, Шарлотта родила еще двух мальчиков. По слухам, отцами были два разных мужчины. Оба мальчика выросли и эмигрировали во Францию. Всю свою жизнь они носили фамилию Фонтене.
Жанна Луиза во всех официальных документах фигурировала только под фамилией Мэйфейр, и, хотя еще в юности она вышла замуж за беспутного пьяницу, ее жизненным спутником всегда оставался брат. Петер так и не женился. Он умер за несколько часов до кончины Жанны Луизы, в 1771 году. Никто не подвергал сомнению ее юридическое право использовать фамилию Мэйфейр, так как было принято на веру утверждение, что таков семейный обычай. Позже подобным же образом поступила и единственная дочь Жанны Луизы, Анжелика.
Вплоть до кончины Шарлотта не расставалась с изумрудом, подаренным ей матерью. Потом его носила Жанна Луиза, после чего он перешел к ее пятому ребенку, Анжелике, которая появилась на свет в 1725 году. К тому времени, как родилась эта дочь, муж Жанны Луизы сошел с ума и был заключен в "маленький дом" на территории поместья, который, судя по всем описаниям, и есть тот самый домик, где за много лет до того был заточен Петир ван Абель.
Вряд ли этот человек был отцом Анжелики. У нас есть ничем не подтвержденные предположения, что Анжелика родилась от союза Жанны Луизы и ее брата Петера.
Девочка называла Петера "папой" в присутствии чужих людей, да и слуги поговаривали, что она считает Петера отцом, так как ни разу в жизни не видела сумасшедшего, который последние годы жизни провел в цепях, запертый в домике, как дикое животное. Здесь следует отметить, что те, кто знал семейство, не считали подобное обращение с сумасшедшим жестоким или из ряда вон выходящим.
Также ходили слухи, будто Жанна Луиза и Петер поселились вместе в анфиладе спален и гостиных, добавленной к старому особняку вскоре после замужества Жанны Луизы.
Каковы бы ни были слухи о тайных привычках семьи, Жанна Луиза обладала не меньшей властью над всеми, чем в свое время Шарлотта, и держала в узде своих рабов благодаря огромной щедрости и личному вниманию к каждому, хотя та эпоха славилась прямо противоположным обращением с ними.
О Жанне Луизе писали как об исключительно красивой женщине, вызывавшей всеобщее восхищение, и многие искали ее расположения. О ней никогда не отзывались как о ведьме, как о злой или коварной особе. Те, с кем была связана Таламаска в течение жизни Жанны Луизы, ничего не подозревали о европейских корнях семейства.
Беглые рабы не раз обращались к Жанне Луизе с мольбой защитить их от жестокости хозяев. Она часто выкупала этих несчастных, и они навсегда оставались фанатично ей преданными. В Мэйфейр она сама вершила закон и казнила за предательство не одного раба, что не лишало ее ни любви, ни благорасположенности остальных, и об этом было хорошо известно.
Анжелика, любимая дочь Жанны Луизы, обожала свою бабку и находилась подле нее в последние часы жизни.
В ночь, когда скончалась Шарлотта, над Мэйфейр разразилась свирепая буря, не затихавшая до самого утра, до того момента, когда одного из братьев Анжелики нашли мертвым.
В 1755 году Анжелика вышла замуж за очень красивого и богатого плантатора по имени Винсент Сент-Кристоф, а спустя пять лет родила девочку, Мари-Клодетт Мэйфейр, которая позже вышла замуж за Анри-Мари Ландри и первой из Мэйфейрских ведьм приехала в Луизиану. У Анжелики было также два сына, один из них умер в детстве, а второй, Лестан, дожил до глубокой старости.
Судя по воспоминаниям современников, Анжелика любила Винсента Сент-Кристофа и хранила ему верность всю жизнь. Мари-Клодетт тоже была к нему привязана, и нет никаких сомнений, что он был ее отцом.
Портреты Анжелики, которыми мы располагаем, свидетельствуют, что она была не столь красива, как ее мать или дочь: черты лица мельче и глаза не такие большие, хотя волосы очень хороши - волнистые, темно-каштановые. Тем не менее она отличалась исключительной привлекательностью и в пору своего расцвета считалась обворожительной.
Мари-Клодетт - темноволосая и голубоглазая, с хрупкой и изящной фигурой - была писаная красавица и очень походила как на отца, Винсента Сент-Кристофа, так и на мать. Ее муж, Анри-Мари Ландри, тоже считался весьма привлекательным мужчиной. Все, кто знал это семейство, говорили даже, что браки в нем заключаются из-за красоты и никогда ради денег или по любви.
Винсент Сент-Кристоф, милый и добрый по натуре человек, любил рисовать картины и играть на гитаре. Он много времени проводил на пруду, вырытом для него на плантации, где сочинял песни, а позже пел их Анжелике. После его смерти Анжелика сменила нескольких любовников, но отказалась повторно выйти замуж. Это тоже вошло в традицию у мэйфейрских женщин - обычно они выходили замуж только раз в жизни (или только один раз удачно).
Что в основном характеризовало семью во времена Шарлотты, Жанны Луизы, Анжелики и Мари-Клодетт, так это респектабельность, благосостояние и власть. О богатстве Мэйфейров складывали легенды по всему Карибскому бассейну, но те, кто отваживался вступить в конфликт с этим семейством, сталкивался с такой непомерной жестокостью, что об этом начинали поговаривать. Считалось, что любое противостояние семейству Мэйфейр приносит "несчастье".
Рабы считали Шарлотту, Жанну Луизу, Анжелику и Мари-Клодетт всесильными колдуньями. Они обращались к женщинам за помощью, когда болели, и верили, что хозяйкам "известно все".
Но не существует практически никаких доказательств, что кто-либо, помимо рабов, всерьез воспринимал такого рода слухи и что Мэйфейрские ведьмы вызывали подозрение или "безрассудный" страх среди своей ровни. Исключительность семейства оставалась неоспоримой. Люди соперничали, чтобы получить приглашение в Мэйфейр. Хозяева поместья часто устраивали пышные приемы. Любой из его обитателей считался завидной партией.
Насколько другие члены семейства были осведомлены о силе ведьм, сказать трудно. У Анжелики были брат и сестра, эмигрировавшие во Францию, и еще один брат, Морис, который не покинул дом и стал отцом двух сыновей - Луи-Пьера и Мартина. Те со временем также женились, и семейство на Сан-Доминго разрослось. Позже они переехали в Луизиану с Мари-Клодетт. Морис и его сыновья всю жизнь носили фамилию Мэйфейр, равно как до сегодняшнего дня ее носят их потомки в Луизиане.
Из шестерых детей Анжелики две девочки умерли в раннем детстве, двое сыновей эмигрировали во Францию, еще один, Лестан, отправился в Луизиану вместе со своей сестрой Мари-Клодетт.
Мужчины в семье никогда не пытались взять в свои руки управление плантацией или состоянием, хотя, согласно французским законам, могли претендовать и на то, и на другое. Однако они безропотно принимали превосходство избранных женщин, а финансовые записи, так же как и слухи, указывают, что все они были чрезвычайно состоятельными людьми.
Возможно, им за такую покорность выплачивалась какая-то компенсация, а быть может, они по природе своей не были борцами. Не сохранилось никаких преданий о спорах по этому поводу или недовольстве сложившейся традицией со стороны мужчин. Брат Анжелики, погибший во время бури в ночь кончины Шарлотты, был юношей с кротким и добрым характером. Другой ее брат, Морис, пользовался репутацией приятного, милого человека и принимал участие в управлении плантацией.
Несколько потомков тех Мэйфейров, кто эмигрировал во Францию в начале восемнадцатого века, были казнены в дни Французской революции. Никто из уехавших в Европу до 1770 года не пользовался фамилией Мэйфейр. И Таламаска потеряла след их потомков.
Все члены семьи придерживались католической веры и всегда щедро жертвовали средства церкви на Сан-Доминго. Один из сыновей Пьера Фонтене, деверя Шарлотты, пошел в священники. Две женщины из семейства стали кармелитками. Во время Французской революции одну из них казнили вместе со всеми остальными членами общины.
В течение многих лет большая часть денег, вырученных Мэйфейрами за поставки кофе, сахара и табака из колонии в Европу и Северную Америку, оседала в иностранных банках. Состояние их было огромно даже по меркам мультимиллионеров Гаити. Похоже, семья во все времена обладала невероятными запасами золота и драгоценностей, что отнюдь не часто среди плантаторов, чье благополучие весьма шатко, ибо зависит главным образом от объема и продажи собранного урожая.
Благодаря вышеизложенным обстоятельствам Мэйфейры сумели пережить гаитянскую революцию и сохранить при этом свое несметное богатство, хотя вся земельная собственность на острове была безвозвратно утрачена.
В 1789 году, как раз незадолго до революции, вынудившей семью покинуть Сан-Доминго, Мари-Клодетт установила собственный закон наследования в семействе Мэйфейр, так называемый легат. Ее родители к тому времени умерли. Поселившись в Луизиане, Мари-Клодетт заново пересмотрела, переделала и закрепила правила юридически. К этому времени она успела перевести большую часть денег из голландских и римских банков в Лондон и Нью-Йорк.

Легат

Легат - это серия чрезвычайно запутанных и квазиюридических мероприятий, проводимых главным образом через банки - держатели денег. Легат устанавливает размер состояния, которым нельзя манипулировать, ссылаясь на законы наследования какой-либо страны. Суть его в том, что основная часть капитала и собственности Мэйфейров сосредоточивается в руках одной женщины в каждом поколении, причем она еще при жизни назначает свою преемницу, в тех же случаях, когда главная наследница умирает, не отдав распоряжений, деньги переходят к ее старшей дочери. И только если среди потомков не осталось женщин, наследство переходит к мужчине. Однако главная наследница может оставить состояние и мужчине, если такова будет ее воля.
По сведениям Таламаски, ни одна владелица состояния не умирала, не назначив наследницы, и легат ни разу не был завещан мужчине. Роуан Мэйфейр, самая младшая из здравствующих Мэйфейрских ведьм, стала наследницей с самого рождения по воле своей матери Дейрдре, которую в свою очередь назвала своей преемницей Анта, получившая состояние от Стеллы... И так далее, и так далее...
Однако были в истории семьи случаи, когда назначенное лицо заменяли другим. Например, Мари-Клодетт указала в качестве главной наследницы свою первую дочь Клер-Мари, а позже изменила решение в пользу Маргариты, третьего ребенка в семье. Неизвестно, узнала ли когда-нибудь Клер-Мари о своей несостоявшейся роли, зато Маргарите собственное предназначение стало известно задолго до смерти Мари-Клодетт.
Согласно легату, огромные суммы также передаются родным братьям и сестрам главной наследницы в каждом поколении, причем женщины, как правило, получают в два раза больше, чем мужчины. Однако ни один из членов семейства не может наследовать деньги легата, если он или она не носит фамилию Мэйфейр от рождения или официально сменили ее впоследствии. В тех случаях, когда закон запрещал наследнице официально использовать эту фамилию, она тем не менее, ссылаясь на семейную традицию, настаивала на своем праве и блюстители закона отступали.
Таким образом фамилия Мэйфейр сохранилась до нынешнего века Известно много примеров, когда члены семейства завещали это правило своим потомкам вместе с состоянием, хотя юридически в этом не было необходимости, если речь шла о двоюродной степени родства.
Легат также содержит сложные, с множеством оговорок статьи, позволяющие в случае необходимости оказывать финансовую помощь особо нуждающимся Мэйфейрам; однако главным и непреложным по-прежнему остается условие, что как они, так и их предки неизменно носили фамилию Мэйфейр. Главная наследница имеет право оставить до десяти процентов состояния "другим Мэйфейрам", которые не являются ее детьми, но опять же такой человек должен носить фамилию Мэйфейр, иначе все статьи завещания аннулируются и не имеют силы.
В двадцатом веке многочисленные "кузены" получали деньги главным образом благодаря распоряжениям Мэри-Бет Мэйфейр и ее дочери Стеллы, но некоторые суммы поступали также от Дейрдре, за которую распоряжался Кортланд Мэйфейр. Многие из этих людей теперь богаты, так как деньги давались в основном в связи с инвестициями или деловыми проектами, одобренными главной наследницей или ее помощником.
В настоящее время Таламаске известны примерно пятьсот пятьдесят родственников под фамилией Мэйфейр; половина из этих людей знакомы с потомками родоначальницы, проживающими в Новом Орлеане, и с основными положениями семейного закона о наследовании, хотя все они на много поколений отстоят от права на обладание основным капиталом.
В 1927 году Стелла собрала около четырехсот Мэйфейров и родственных семейств в доме на Первой улице, и есть многочисленные свидетельства, что ее интересовали главным образом те, кто обладал экстрасенсорными способностями. Впрочем, история Стеллы будет изложена позже.

Потомки

Таламаска провела исследования в отношении огромного числа Мэйфейров и пришла к выводу, что многие из них одарены умеренными экстрасенсорными способностями, а у некоторых такой дар поистине исключителен и проявляется весьма ярко. Среди членов семейства довольно часто идут разговоры о предках с Сан-Доминго, которых обычно называют "ведьмами", "любовницами дьявола", продавшими ему свои души; считается также, что именно дьявол сделал семью богатой.
Эти предания сейчас пересказываются легко, часто с юмором либо с удивлением и любопытством, но большинство потомков, с которыми Таламаска иногда контактирует, на самом деле имеют весьма слабое представление об истории своей семьи. Они даже не могут назвать имена "ведьм". Им ничего не известно о Сюзанне или Деборе, хотя такие фразы, как "Наших предков в Европе сожгли, на костре" или "За нами тянется длинный шлейф истории колдовства", нередко произносятся едва ли не с гордостью. Мало что знают они и о законе наследования - кроме, пожалуй, того, что всем состоянием владеет одна-единственная преемница, назначаемая в каждом следующем поколении, и ее имени.
Однако те, кто живет в Новом Орлеане и поблизости от него, значительно более осведомлены о семье родоначальницы. Они посещают похороны и поминки и, как мы увидим в дальнейшем, довольно часто встречались друг с другом на приемах, устраиваемых Мэри-Бет и Стеллой. В распоряжении Таламаски имеются многочисленные фотографии этих людей - как персональные, так и сделанные на семейных праздниках.
В беседах Мэйфейров часто и как нечто само собой разумеющееся фигурируют привидения, "телефонные звонки от мертвых", экстрасенсорные предвидения, телекинез. Мэйфейры, практически ничего не знающие о семье из Нового Орлеана, по меньшей мере раз десять упомянуты в различных опубликованных историях, связанных с привидениями. Трое из Мэйфейров, состоящих в дальнем родстве, проявили недюжинные способности. Но нет никаких свидетельств, что они понимали природу этих способностей или использовали их с определенной целью. Насколько нам известно, они не имеют никакого отношения к ведьмам, семейному наследию, фамильному изумруду или Лэшеру.
Поговаривают, что все Мэйфейры "чувствуют", когда приходит смертный час главной наследницы.
Потомки семьи Мэйфейров боятся Карлотты Мэйфейр, которая опекает Дейрдре Мэйфейр, наследницу в нынешнем поколении, и называют ее "ведьмой", но в данном случае это слово скорее служит разговорным определением неприятной женщины, нежели намекает на связь с чем-то сверхъестественным.

Краткое содержание материалов, относящихся к периоду жизни на Сан-Доминго

Если вернуться к началу восемнадцатого века, то отличительными чертами, характеризующими семейство в этот период, безусловно являлись власть, успех, богатство, долголетие и прочные родственные связи. И ведьмы в этот период действовали весьма успешно. Можно с определенной долей уверенности предположить, что они обладали полной властью над Лэшером и использовали его в своих интересах. И все же мы наверняка не знаем, так ли это. Однако у нас нет доказательств обратного. Равно как нет и свидетельств публичных появлений Лэшера либо трагедий внутри семьи.
Несчастные случаи, происходившие с врагами семейства, неуклонное накопление драгоценностей и золота, бесчисленные рассказы рабов о всесилии и непогрешимости их хозяек - вот, пожалуй, и все доказательства возможного вмешательства сверхъестественных сил в жизнь семьи, но ни одно из них нельзя назвать неоспоримым.
Конечно, пристальное наблюдение опытных агентов могло бы дать совершенно иную картину.

Семья Мэйфейров в Луизиане в девятнадцатом столетии

За несколько дней до революции на Гаити (единственного успешного восстания рабов за всю историю) собственные рабы предупредили Мари-Клодетт о том, что ей и ее семье грозит смерть. Тогда она вместе с детьми, братом Лестаном, его женой и детьми, а также дядей Морисом с двумя сыновьями, их женами и детьми без особых затруднений покинула остров, захватив с собой поразительное количество вещей - из Мэйфейр в ближайший порт отправился целый караван повозок. Около пятидесяти личных рабов Мари-Клодетт, половина из которых были полукровками, а многие, несомненно, отпрысками мэйфейрских мужчин, уехали вместе с семьей в Луизиану. Можно с уверенностью сказать, что в багаже беглецов было немало книг и рукописей; поскольку впоследствии некоторые из них довелось видеть и читать другим людям.
К тому времени у Таламаски уже имелись свои контакты в Луизиане. В Новом Орлеане ордену довелось расследовать два весьма интересных дела, связанных с появлением привидений, и по ним работал один из наших агентов. Другому агенту Таламаски довелось побывать в этом городе проездом. Вот почему новые сведения о Мэйфейрских ведьмах мы стали получать едва ли не с первого дня пребывания там семейства.
Существовала и иная причина роста количества информации: Мэйфейры стали более "доступны для наблюдения". Вырванный из привычной изоляции на Сан-Доминго и лишенный почти феодальной власти колониальный семейный клан вынужден был привыкать к новому укладу жизни и налаживать связи с великим множеством людей: купцами, священниками, работорговцами, брокерами, разного рода чиновниками... А богатство Мэйфейров и их, так сказать, внезапное появление на сцене, естественно, вызывали ответное любопытство.
Поток самых разнообразных слухов и домыслов, возникший едва ли не с первого часа прибытия семейства в Америку, с течением времени только усиливался.
Изменения, произошедшие в девятнадцатом веке, также неизбежно способствовали увеличению объема информации. Рост выпуска газет и других периодических изданий, составление подробных отчетов, изобретение фотографии - все это облегчило создание подробной истории семьи Мэйфейров.
Новый Орлеан рос и превращался в многолюдный и процветающий порт, что создавало прекрасные условия для нашей работы, позволяя опрашивать десятки людей, не привлекая при этом излишнего внимания.
Поэтому, продолжая изучение истории Мэйфейров, следует помнить одно: впечатление, что в девятнадцатом веке семейство сильно изменилось, вполне может быть обманчивым и объясняться лишь тем, что наши методы исследования стали другими. Мы получили возможность больше узнавать о том, что происходит за закрытыми дверями.
Иными словами, имей мы более подробную информацию о периоде жизни на Сан-Доминго, возможно, удалось бы проследить более тесные связи и преемственность поколений. Однако это остается лишь предположением.
Как бы то ни было, ведьмы девятнадцатого века - за исключением Мэри-Бет Мэйфейр, которая родилась только в 1872 году, - кажутся гораздо слабее, чем их предшественницы, главенствовавшие в семействе на Сан-Доминго. А закат власти Мэйфейрских ведьм, ставший столь очевидным в двадцатом веке, начался, судя по обрывочным сведениям, еще до Гражданской воины. Но, как мы увидим в дальнейшем, общая картина гораздо сложнее.
Менялось время, менялось отношение к людям, что, вполне вероятно, тоже сыграло немаловажную роль в процессе ослабления могущества ведьм. По мере того как семейство постепенно утрачивало свой аристократизм и феодальную власть, становясь все более "цивилизованным", "буржуазным", его члены все больше запутывались в вопросах, относящихся к их наследию и способностям, и становились более замкнутыми. И хотя бывшие плантаторы, поселившиеся в Луизиане, называли себя аристократией, никакого отношения к аристократии в европейском понимании этого слова они, разумеется, не имели; по воспитанию и образованию они, скорее, относились к тому классу, который мы теперь называем "средним".
"Современная психиатрия", по-видимому, также сыграла роль в том, что Мэйфейрские ведьмы зашли в тупик и замкнулись в себе, однако более подробно речь об этом пойдет в повествовании о событиях двадцатого века.
Впрочем, мы можем лишь рассуждать и строить догадки. Даже когда в двадцатом веке орден установил непосредственный контакт с Мэйфейрскими ведьмами, узнать о них удалось слишком мало.
С учетом всего вышеизложенного...

История продолжается...

По прибытии в Новый Орлеан Мари-Клодетт поселила все семейство в просторном доме на Рю-Дюмейн и тут же приобрела огромную плантацию на Ривербенде, к югу от города, где выстроила особняк, по величине и роскоши превосходящий тот, которым семья владела на Сан-Доминго. Плантация получила название "Ля Виктуар на Ривербенде", а позже ее просто называли "Ривербенд". В 1896 году плантацию размыло рекой, однако большая часть земли в этом месте до сих пор остается собственностью Мэйфейров, и в настоящее время там построен нефтеочистительный завод.
Морис Мэйфейр, дядя Мари-Клодетт, прожил на этой плантации всю жизнь, но его двое сыновей приобрели примыкающие участки земли, куда и перебрались, не теряя, однако, связи с семьей Мари-Клодетт. Несколько прямых потомков этих мужчин оставались на приобретенной земле вплоть до 1890 года, многие другие переехали в Новый Орлеан и стали составной частью все увеличивающегося числа "кузенов", которые на протяжении следующего столетия играли активную роль в жизни Мэйфейров.
Существует множество опубликованных рисунков особняка Мари-Клодетт и даже несколько фотографий в старинных книгах, которые теперь не переиздаются. Огромный даже для того времени дом был выстроен в простом колониальном стиле, предвосхищавшем пресловутый стиль греческого возрождения, с круглыми колоннами, покатой крышей и галереями, просторным нижним этажом и высокой мансардой. Внешне он очень напоминал дом на Сан-Доминго. Внутри коридоры разделяли особняк с севера на юг и с запада на восток.
Кроме того, на плантации были построены два больших флигеля, где жили мужчины, принадлежавшие к членам семьи и тоже носившие фамилию Мэйфейр, включая овдовевшего Лестана и его четверых сыновей. (Морис всегда жил в главном особняке.)
Мари-Клодетт вела дела в Луизиане столь же успешно, как и на Сан-Доминго. Она по-прежнему занималась сахарным тростником, однако отказалась от выращивания кофе и табака. Она приобрела небольшие земельные участки для каждого из сыновей Лестана и всегда щедро одаривала собственных детей и внуков.
С первых дней своего пребывания в Луизиане семья вызвала благоговейный страх и недоверие со стороны соседей. Мари-Клодетт, обустраиваясь на новом месте, затеяла несколько споров и не гнушалась даже угрозами в адрес тех, кто стоял на ее пути. Она купила огромное количество рабов для своих полей и хорошо обращалась с ними, не нарушая заложенных предками традиций. Зато к купцам у нее было совершенно иное отношение, и она не однажды кнутом гнала их из своих владений, утверждая, что ее пытались обмануть.
Местные жители называли ее "ужасной" и "неприятной", хотя внешне она по-прежнему оставалась красивой женщиной. А рабы, приобретенные в Луизиане, трепетали от страха перед ее личными рабами и слугами-полукровками.
Очень скоро рабы провозгласили свою хозяйку ведьмой. Они утверждали, что ее невозможно обмануть, приписывали ей способность "сглазить" и заявляли, что у нее есть демон, которого она может наслать на любого, кто скажет ей хоть слово поперек. Отношение к ее брату Лестану было более благожелательным - он, видимо, сразу нашел общий язык с местными плантаторами, любителями хорошего вина и азартных игр.
Супруг Мари-Клодетт Анри-Мари Ландри был приятным, но не деятельным человеком, который предоставлял жене полное право решать абсолютно все вопросы. Он выписывал из Европы ботанические журналы, коллекционировал редкие южные цветы, спроектировал и разбил на Ривербенде огромный сад.
В 1824 году он скончался в собственной постели, успев причаститься перед смертью.
В 1799 году Мари-Клодетт родила последнего своего ребенка - дочь Маргариту, которая позже стала обладательницей легата и прожила в тени своей матери до ее смерти в 1831 году.
Слухов о семействе Мари-Клодетт ходило великое множество. В частности, говорили, что ее старшая дочь, Клер-Мари, родилась слабоумной, и рассказывали об этой молодой женщине странные истории: она якобы разгуливала по дому в ночной рубашке и обращалась к людям с малопонятными, хотя часто восхитительными речами. Утверждали также, что она видела призраков и часто беседовала с ними, иногда даже в разгар ужина, в присутствии изумленных гостей.
Она также "знала" сокровенное о многих людях и имела привычку выбалтывать их секреты в самое неподходящее время. Ее практически не выпускали из дома, и Мари-Клодетт так и не позволила старшей дочери выйти замуж, хотя немало влюбленных мужчин просили ее руки. В старости, после смерти Анри-Мари Ландри, Мари-Клодетт даже спала с дочерью, дабы не позволить той уйти из дома и потеряться.
Клер-Мари часто видели на галереях в ночной рубашке.
Единственному сыну Мари-Клодетт, Пьеру, также не было позволено вступить в брак. Он дважды "влюблялся", но оба раза подчинялся матери, отказывавшейся дать разрешение на свадьбу. Вторая отвергнутая Пьером "тайная невеста" попыталась покончить жизнь самоубийством. После столь прискорбного случая он редко выходил из дома и почти все время проводил в компании матери.
Пьер был для рабов своего рода врачевателем - пользовал их различными снадобьями и микстурами. Какое-то время он даже учился медицине у старого спившегося доктора в Новом Орлеане. Но толку от этого было мало. Ему также нравилась ботаника, и он уделял много времени уходу за садом, а иногда делал зарисовки цветов. Выполненные Пьером наброски до сих пор хранятся в знаменитом особняке Мэйфейров на Первой улице.
Ни для кого не осталось секретом, что примерно в 1820 году Пьер завел себе в Новом Орлеане любовницу-квартеронку, молодую женщину изумительной красоты, которая, если верить слухам, вполне могла сойти и за белую. Она родила Пьеру двоих детей. Дочь впоследствии уехала на север и слилась с белой расой, а сын, Франсуа, родившийся в 1825 году, остался в Луизиане и позже занимался разного рода бумажной работой для членов семейства в Новом Орлеане. Покладистый и аккуратный клерк, он снискал расположение белых представителей семейства Мэйфейр, особенно мужчин, приезжавших в город по делам.
Любимицей в семье была, судя по всему, Маргарита. Когда девочке исполнилось десять, был заказан ее портрет, на котором она изображена со знаменитым изумрудом на шее. Картина, вплоть до 1927 года висевшая на стене особняка на Первой улице в Новом Орлеане, производила довольно странное впечатление: маленький ребенок с массивным украшением.
Хрупкого телосложения, темноволосая и большеглазая, Маргарита всем казалась красавицей, а няни, любившие расчесывать ее длинные черные волнистые волосы, называли ее "маленькой цыганкой". В отличие от своей слабоумной сестры и брата-тихони она обладала буйным нравом и весьма ядовитым чувством юмора, который могла проявить в самых неожиданных ситуациях.
В двадцать лет, пойдя против воли Мари-Клодетт, она вышла замуж за Тирона Клиффорда Макнамару, оперного певца, еще одного "красавца-мужчину", совершенно непрактичного, который широко гастролировал по США, исполняя центральные партии на оперных сценах Нью-Йорка, Бостона, Сент-Луиса и других городов. Во время одного из таких турне Маргарита вернулась из Нового Орлеана в особняк на Ривербенде и вновь оказалась под материнским крылышком. В 1827 и 1828 годах она родила двух сыновей, Реми и Джулиена, Макнамара часто наведывался домой в этот период, но только на короткое время. В Нью-Йорке, Бостоне, Балтиморе и других городах, где он появлялся, за ним водилась слава дамского угодника, пьяницы и дебошира. Но в то время он был очень популярным "ирландским тенором" и, где бы ни выступал, собирал полные залы.
В 1829 году Тирона Клиффорда Макнамару и какую-то ирландку, предположительно его любовницу, обнаружили мертвыми после пожара в маленьком доме, купленном Макнамарой для этой женщины во Французском квартале. Полицейские отчеты и газетные статьи того времени сообщают, что пара задохнулась в дыму, безуспешно пытаясь покинуть дом. Замок на входной двери оказался сломанным. От этого союза остался ребенок, которого, видимо, не было в доме во время пожара. Позже он уехал на север.
Трагическое происшествие породило в Новом Орлеане множество слухов; именно в этот период Таламаска сумела получить больше сведений частного характера о семействе, чем за все предыдущие годы.
Торговец из Французского квартала рассказал одному из наших наблюдателей, что Маргарита послала своего дьявола позаботиться о "тех двоих" и что она разбиралась в колдовстве лучше, чем любой чернокожий в Луизиане. Поговаривали, будто у нее в доме есть колдовской алтарь, а еще она составляет мази и зелья - как для исцеления, так и приворотные - и появляется везде только в компании двух красивых служанок-квартеронок, Мари и Вирджини, и кучера-мулата по имени Октавий. Последний, как гласила молва, был незаконнорожденным отпрыском одного из сыновей Мориса Мэйфейра, Луи-Пьера, но об этом мало кто знал.
Мари-Клодетт в то время была еще жива, но редко выходила из дома. Говорили, что она передала своей дочери, секреты черной магии, которой сама научилась на Гаити. Весьма примечательно, что, стоило Маргарите где-то появиться, она своей одиозностью немедленно приковывала к себе всеобщее внимание, в то время как ее брат Пьер жил вполне респектабельно, тщательно скрывая свою связь с квартеронкой, и дети дяди Лестана тоже пользовались уважением и любовью окружающих.
Маргарите не было еще и тридцати, а она уже превратилась в мрачную и жутковатую персону с нечесаной гривой волос и сверкающими черными глазами, готовую ни с того ни с сего разразиться неприятным смехом, от которого у окружающих буквально мурашки бегали по коже. Изумруд Мэйфейров она носила постоянно.
Маргарита принимала купцов, брокеров и гостей в огромном кабинете, уставленном книжными шкафами и заполненном "жуткими и отвратительными" вещами, такими как человеческие черепа, чучела обитателей окрестных болот, головы африканских животных, убитых на сафари; пол кабинета вместо ковров был застлан звериными шкурами. Повсюду стояли таинственные сосуды и банки, в которых, как утверждали некоторые, хранились части человеческих тел. Все знали, что она с упоением коллекционирует разного рода безделушки и амулеты, сделанные руками рабов, особенно тех, кого совсем недавно доставили из Африки.
В то время среди рабов наблюдались случаи "одержимости". Перепуганные свидетели ее проявлений разбегались кто куда, так что на плантацию приходилось приглашать священников. Жертву заковывали в цепи, и начиналось изгнание дьявола, но каждый раз безуспешно, и в результате "одержимый" умирал либо от голода, поскольку наотрез отказывался принимать хоть какую-то пишу, либо от серьезных повреждений, полученных во время приступов диких конвульсий.
Ходили слухи, что одного одержимого раба приковали цепями в мансарде, однако местные власти так и не удосужились провести расследование.
По крайней мере четверо свидетелей упоминают о "загадочном темноволосом любовнике" Маргариты, которого видели рабы в ее личных апартаментах, а также в номере-люкс отеля "Сент-Луис", когда она приезжала в Новый Орлеан, и в ее ложе во Французской опере. Об этом любовнике - или компаньоне? - ходило много слухов. То, как он таинственным образом появлялся и исчезал, озадачивало всех и каждого.
"Как появился, так и исчез" - это выражение у многих вошло в поговорку.
Это первые упоминания о Лэшере более чем за сто лет.
После смерти Тирона Клиффорда Макнамары Маргарита почти сразу вышла замуж за картежника, промышлявшего на речных судах. Звали его Арлингтон Керр, и спустя полгода после брака он бесследно исчез. О нем ничего не известно, за исключением того, что он был "красив, как женщина", много пил и все ночи напролет играл в карты во флигеле с пьяными гостями и кучером-мулатом. Стоит отметить, что об этом человеке больше говорили, чем его видели. То есть большая часть наших рассказов о нем получена из третьих и даже четвертых рук. Можно задуматься над тем, существовал ли вообще этот человек.
Однако он был законным отцом Кэтрин Мэйфейр, родившейся в 1830 году. Она стала очередной наследницей легата и первой из Мэйфейрских ведьм за много поколений, не знавшей свою бабушку, так как Мари-Клодетт умерла в следующем году.
Рабы разносили вверх и вниз по реке слухи, что Маргарита убила Арлингтона Керра, разрезала на кусочки его тело и заспиртовала в банках, но никто не проверял эти слухи, а семья заявила, что Арлингтон Керр не смог приспособиться к жизни плантатора, поэтому покинул Луизиану, как и пришел, без гроша в кармане, на что Маргарита заявила: "Скатертью дорога".
В молодости Маргарита славилась тем, что посещала танцы рабов и даже пускалась в пляс вместе с ними. Несомненно, она обладала даром Мэйфейров исцелять, поэтому часто принимала роды. Но со временем ее обвинили в похищении младенцев у своих рабов, и это была первая из Мэйфейрских ведьм, которую рабы не только боялись, но просто ненавидели.
После тридцати пяти она постепенно отошла от дел и передала бразды правления плантацией своему кузену Августину, сыну ее дяди Лестана, который повел дела как нельзя лучше. Пьер, брат Маргариты, помогал принимать кое-какие решения, но всеми делами заправлял Августин, державший ответ только перед Маргаритой.
Рабы побаивались Августина, но, видимо, считали предсказуемым и разумным человеком.
Во всяком случае, плантация в те годы приносила огромный доход. Мэйфейры продолжали делать солидные вклады в иностранные и североамериканские банки и швырять деньгами, где бы ни появлялись.
К сорока Маргарита превратилась в "каргу", как называли ее некоторые сторонние наблюдатели, хотя она могла бы выглядеть неплохо, если бы прибирала волосы и уделяла хоть малейшее внимание своим нарядам.
Когда ее старшему сыну, Джулиену, исполнилось пятнадцать, он начал вникать в дела плантации и помогать Августину. Постепенно Джулиен полностью принял на себя управление. За праздничным ужином в тот день, когда ему исполнилось восемнадцать, произошел "несчастный случай": Джулиен убил "бедного дядю Августина" из нового пистолета, выпустив пулю ему в голову.
Такова официальная версия, так как в каждом отчете указывалось, что Джулиен "был убит горем". Но есть множество свидетельств, по которым эти двое боролись с оружием в руках, когда произошел инцидент. В одном из отчетов говорится, что Джулиен подверг сомнению честность Августина, и тот пригрозил застрелиться, не сходя с места, тогда Джулиен попытался остановить его. По другой версии, Августин обвинил племянника в "преступлении против природы", которое Джулиен совершил с другим юношей. Началась ссора, Августин вынул пистолет, а Джулиен попытался отнять у него оружие.
В любом случае никаких обвинений не было выдвинуто, и Джулиен стал главным управляющим плантации. Еще в нежном пятнадцатилетнем возрасте Джулиен доказал, что отлично подходит на эту должность - он навел порядок среди рабов и за следующие десять лет удвоил доход плантации. Всю жизнь он оставался преданным своему делу управляющим, хотя главной наследницей была его младшая сестра, Кэтрин.
Последние десятилетия своей очень долгой жизни Маргарита провела за чтением в библиотеке, полной "жутких и отвратительных" вещей. Она почти все время говорила вслух сама с собой. Встанет перед зеркалом и заведет длинный разговор на английском со своим отражением. А то примется разговаривать с растениями, многие из которых еще росли в саду, созданном ее отцом, Анри-Мари Ландри.
Маргарита очень любила своих многочисленных кузенов, детей и внуков по линии Мориса и Лестана Мэйфейров, и все они были фанатично преданы ей, хотя она и являлась постоянным предметом пересудов.
Рабы все больше ненавидели Маргариту и даже близко к ней не подходили, если не считать квартеронок Вирджини и Мари. Говорили, будто Вирджини поколачивала Маргариту в старости.
В 1859 году сбежавшая рабыня рассказала приходскому священнику о том, что Маргарита украла ее младенца и разрезала на кусочки для своего дьявола. Священник сообщил местным властям, началось расследование, но, видимо, Джулиен и Кэтрин, всеобщие любимцы, вполне умело управлявшие плантацией Ривербенд, сумели замять дело, объяснив, что у рабыни случился выкидыш, так что ни о каком ребенке говорить не приходится, но плод все равно крестили и похоронили как подобает.
Каковы бы ни были кривотолки, Реми, Джулиен и Кэтрин выросли счастливыми, беззаботными людьми, утопая в роскоши и наслаждаясь всем, что мог предложить довоенный Новый Орлеан в пору своего расцвета, включая театр, оперу и бесконечные частные вечеринки.
Все трое часто наведывались в город под присмотром всего лишь одной гувернантки, останавливались в роскошном номере-люкс отеля "Сент-Луис" и, прежде чем вернуться на плантацию, скупали все подряд в самых модных магазинах. В то время из уст в уста передавали шокирующую историю о том, что Кэтрин захотелось побывать на знаменитых квартеронских балах, где молодые женщины смешанной крови танцевали со своими белыми ухажерами; итак, она отправилась на такой бал со своей горничной-квартеронкой и провела всех, сойдя за особу смешанной крови. У нее были очень темные волосы и глаза, бледная кожа, и она никоим образом не походила на африканку; впрочем, многие квартеронки тоже не напоминали своих темных предков. К этому приложил руку и Джулиен, представив свою сестру нескольким белым джентльменам, до тех пор ей не знакомым, и они поверили, что она квартеронка.
Старая гвардия, когда услышала эту историю, опешила. Белые юноши, танцевавшие с Кэтрин, которую приняли за "цветную", были вне себя от гнева, посчитав этот случай для себя унизительным. Кэтрин, Джулиен и Реми сочли всю историю забавной. Джулиен сразился по крайней мере в одной дуэли, опасно ранив своего противника.
В 1857 году, когда Кэтрин было семнадцать, она вместе с братьями приобрела участок земли на Первой улице в Садовом квартале Нового Орлеана и наняла Дарси Монехана, ирландского архитектора, чтобы тот выстроил там дом, который до сих пор находится в собственности Мэйфейров. Скорее всего, идея покупки принадлежит Джулиену, который хотел иметь постоянную резиденцию в городе.
Так случилось, что Кэтрин и Дарси Монехан полюбили друг друга, Джулиен оказался безумно ревнивым по отношению к собственной сестре и не разрешал ей выйти замуж в столь юном возрасте. Разразился невиданный семейный скандал. Джулиен покинул родное гнездо на Ривербенде и прожил некоторое время в квартире во Французском квартале с компаньоном, о котором нам известно лишь то, что он приехал из Нью-Йорка и, по слухам, был очень красив. Его самозабвенная преданность Джулиену заставляла людей шептаться и называть эту парочку любовниками.
Далее история гласит, что Кэтрин тайком перебралась в Новый Орлеан, чтобы остаться вдвоем с Дарси Монеханом в незаконченном доме на Первой улице, где двое влюбленных в постройке без потолка посреди дикого, неухоженного сада поклялись друг другу хранить верность. Джулиен потерял покой от гнева и отчаяния и умолял мать, Маргариту, вмешаться, но та не проявляла никакого интереса к происшедшему.
Наконец Кэтрин пригрозила побегом, если семья не пойдет навстречу ее желаниям, и Маргарита дала официальное согласие на скромную церковную свадьбу. На дагерротипе, снятом после церемонии, Кэтрин украшает изумруд Мэйфейров.
В 1858 году Кэтрин и Дарси переехали в дом на Первой улице, и Монехан стал самым модным архитектором и строителем в предместье Нового Орлеана. Многие жившие в то время отмечают красоту Кэтрин и обаяние Дарси, вспоминая, как весело было на балах, которые устраивали эти двое в своем доме. Изумруд Мэйфейров упоминается в этих рассказах множество раз.
Ни для кого не было секретом, однако, что Джулиен Мэйфейр так и остался противником этого брака и даже не навещал сестру. На плантацию Ривербенд он тоже не вернулся и проводил почти все время в своей квартире во Французском квартале. В 1863 году в особняке на Ривербенд между Джулиеном, Дарси и Кэтрин произошла крупная ссора. В присутствии слуг и нескольких гостей Дарси обратился к Джулиену с просьбой принять его как родственника, не гневаться на Кэтрин и быть "разумным".
Джулиен пригрозил убить Дарси. Кэтрин с мужем покинули Ривербенд и больше не появлялись там вдвоем.
В 1859 году Кэтрин родила мальчика, которого назвали Клэем, позже у нее родилось еще трое детей, но все они умерли в младенчестве. В 1865 родился еще один мальчик, Винсент, а потом еще двое детей, рано умерших.
Говорили, что потеря этих детей разбила ей сердце, что она восприняла их смерть как наказание Господа и из веселой жизнерадостной девушки превратилась в неуверенную в себе, потерянную женщину. Тем не менее ее жизнь с Дарси, видимо, протекала полно и насыщенно. Она беззаветно его любила и делала все, чтобы поддержать его в различных строительных проектах.
Следует отметить, что Гражданская война никоим образом не затронула ни саму семью Мэйфейров, ни их состояние. Новый Орлеан был захвачен и оккупирован в самом начале военных действий, поэтому его не обстреливали, не сжигали. А у Мэйфейров в Европе были размещены такие суммы, что ни оккупация, ни последовавшие затем бумы и спады в Луизиане не могли хоть сколько-нибудь повлиять на жизнь этого семейства.
Войска Конфедерации никогда не размещались на их землях. Мэйфейры даже затеяли бизнес с янки, почти сразу как началась оккупация Нового Орлеана. Более того, Кэтрин и Дарси Монехан развлекали оккупантов на Первой улице, к большому неудовольствию Джулиена, Реми и других членов семейства.
Эта счастливая жизнь закончилась, когда в 1871 году Дарси умер от желтой лихорадки. Кэтрин, сломленная горем и полубезумная, умолила своего брата Джулиена приехать к ней. В то время он жил во Французском квартале, в собственной квартире, и сразу откликнулся на зов сестры, впервые после завершения строительства переступив порог особняка на Первой улице.
Джулиен оставался подле Кэтрин день и ночь, поручив слугам присматривать за ее сыновьями. Он ночевал в хозяйской спальне над библиотекой в северном крыле дома, потому что даже прохожим были слышны непрерывные крики и стенания Кэтрин, горевавшей по мужу и умершим детям.
Дважды Кэтрин пыталась отравиться. Слуги рассказывали о том, как в особняк спешно приезжали врачи, давали Кэтрин противоядия, заставляли ее ходить, хотя она была чуть жива и готова упасть в любую секунду, как опечаленный Джулиен не мог сдерживать слезы, ухаживая за сестрой.
Наконец Джулиен привез Кэтрин и двух ее сыновей на Ривербенд, и там в 1872 году Кэтрин родила Мэри-Бет Мэйфейр, которую крестили и записали как ребенка Дарси Монехана, хотя чрезвычайно сомнительно, что он был отцом этой малышки, так как девочка родилась спустя десять с половиной месяцев после его смерти. Отцом Мэри-Бет почти наверняка был Джулиен.
По сведениям, собранным Таламаской, слуги и многочисленные няни, ухаживавшие за детьми, были единодушны в этом мнении. Все знали, что Джулиен и Кэтрин спали в одной постели, за закрытыми дверями, и что Кэтрин не могла иметь любовника после смерти Дарси, так как ни разу не покидала дом, если не считать того случая, когда она переезжала на плантацию.
Все эти слухи, распространяемые прислугой, видимо, не были приняты во внимание или подтверждены людьми одного круга с Мэйфейрами.
Кэтрин считалась во всех отношениях почтенной особой, она была сказочно богата, щедра и всеми любима за это, так как оделяла деньгами родственников и друзей, пострадавших от войны. Ее попытки самоубийства вызывали только жалость. А старые байки о ее походах на балы квартеронов полностью стерлись из памяти людей. Кроме того, влияние семьи на финансовые круги было в то время настолько велико, что не поддавалось измерению. Джулиен был тоже весьма популярной фигурой в обществе Нового Орлеана. Разговоры вскоре затихли; впрочем, вряд ли они когда-нибудь влияли на частную или общественную жизнь Мэйфейров.
В 1872 году Кэтрин была все еще красива, несмотря на преждевременную седину, и, по свидетельствам многих, легко располагала к себе людей своими приятными манерами. На симпатичной и хорошо сохранившейся ферротипии того времени она сидит в кресле со спящим младенцем на руках, рядом с ней два ее маленьких сына. Выглядит она здоровой и спокойной. Привлекательная женщина с легкой грустью во взгляде, Изумруда Мэйфейров на ней нет.
Пока Мэри-Бет со своими старшими братьями, Клэем и Винсентом, росла за городом, брат Джулиена, Реми Мэйфейр, и его жена - тоже из числа Мэйфейров, внучка Лестана Мэйфейра - завладели особняком на Первой улице, поселились там надолго. Все трое родившихся у них детей носили фамилию Мэйфейр, а потомки двоих из них до сих пор живут в Луизиане.
Именно в этот период Джулиен начал наведываться в особняк и устраивать в библиотеке собственный кабинет. (Эта библиотека вместе с хозяйской спальней над ней была частью крыла, добавленного к первоначальному проекту в 1867 году.) По распоряжению Джулиана в двух стенах библиотеки соорудили встроенные книжные шкафы и заполнили их многочисленными семейными дневниками, которые всегда хранились на плантации. Нам известно, что многие из этих рукописей были очень древними, а некоторые даже написаны на латыни. Кроме того, Джулиен перевез в особняк старые живописные полотна, включая "портреты с 1600-х годов".
Джулиен любил читать и заполнил библиотеку классической и популярной литературой. Он обожал Натаниеля Готорна и Эдгара Аллана По, а также Чарлза Диккенса.
Имеются кое-какие свидетельства, что ссоры с Кэтрин вынудили Джулиена переехать в город, подальше от Ривербенда, хотя он никогда не пренебрегал своими обязанностями на плантации. Но если Кэтрин и заставила его уехать, то его маленькая племянница (или дочь) Мэри-Бет тянула его обратно, потому как он всегда заваливал ее горой подарков и на целые недели увозил в Новый Орлеан. Эта преданность не помешала ему жениться в 1875 году на родственнице Мориса Мэйфейра и известной красавице.
Ее звали Сюзетта Мэйфейр, и Джулиен так любил свою молодую жену, что в первые годы брака заказал по меньшей мере десяток ее портретов. Они жили в особняке на Первой улице, по-видимому, в полной гармонии с Реми и его семьей. Это объясняется, возможно, тем, что Реми во всех отношениях находился в подчинении у брата.
Сюзетта полюбила маленькую Мэри-Бет, хотя за первые пять лет родила собственных четверых ребятишек, трех мальчиков и девочку по имени Жаннетта.
Кэтрин не захотела добровольно вернуться в особняк на Первой улице. Слишком он напоминал ей о Дарси.
Когда в старости ее вынудили туда вернуться, это повредило ее разум, и в начале века она превратилась в трагическую фигуру, вечно затянутую в черное, бродившую по саду в поисках Дарси.
Из всех Мэйфейрских ведьм, изученных до настоящего времени, Кэтрин оказалась, наверное, самой слабой и наименее значимой. Ее дети, Клэй и Винсент, были оба уважаемыми и ничем не примечательными людьми. Оба женились рано, завели большие семейства, их потомки сейчас проживают в Новом Орлеане.
Из того, что мы знаем, можно сделать вывод: смерть Дарси сломила Кэтрин. Ее современники отзывались о ней не иначе, как о "милой", "кроткой" и "терпеливой". Она никогда не принимала участия в управлении плантацией Ривербенд, а предоставляла все решать Джулиену, который постепенно передал дела Клэю и Винсенту Мэйфейрам, а также наемным смотрителям.
Все больше и больше времени Кэтрин проводила со своею матерью, Маргаритой, которая с каждым десятилетием становилась все эксцентричнее. Случайный визитер, увидевший Маргариту в 1880-х годах, называет ее "совершенно невозможной" и описывает, как сморщенная старуха, днем и ночью одетая в заляпанное белое кружево, часами сидит в своей библиотеке и читает вслух жутким монотонным голосом. Людей она оскорбляет небрежно и не выбирая выражений. Симпатии испытывает только к племяннице Анджелин (дочери Реми) и Кэтрин. Она постоянно принимает детей Кэтрин, Клэя и Винсента, за их дядей, Джулиена и Реми. Кэтрин в то время уже седовласая, усталая женщина, вечно занятая рукоделием.
В последний период жизни Кэтрин, видимо, стала строго придерживаться католической веры. Она каждый день посещала мессу в приходской церкви и устраивала детям Клэя и Винсента пышные крестины.
Маргарита умерла, прожив девяносто два года, в то время Кэтрин был шестьдесят один.
Помимо слухов об инцесте, прошедших через все досье со времен Жанны Луизы и Пьера, с Кэтрин не связано никаких оккультных историй.
Черные слуги, будь то рабы или свободные граждане, никогда не боялись Кэтрин. Никаких упоминаний в то время о таинственном темноволосом любовнике не сохранилось. Также не существует свидетельств, указывающих, что Дарси Монехан умер не от обычной желтой лихорадки.
В Таламаске даже было выдвинуто предположение, что настоящей "ведьмой" этого всего периода был Джулиен, что, возможно, кроме него, в этом поколении не было другого природного медиума, и по мере того как Маргарита старела, Джулиен начал проявлять свою силу. Также существует версия, что Кэтрин была природным медиумом, но отказалась от этой роли, когда влюбилась в Дарси, поэтому-то Джулиен и был так сильно настроен против ее брака, ведь он знал семейную тайну.
Мы действительно обладаем обширной информацией, позволяющей нам предположить, что Джулиен был колдуном, хотя, быть может, и не входил в клан Мэйфейрских ведьм.
Поэтому чрезвычайно важно, чтобы мы изучили Джулиена как можно подробнее. Только в пятидесятых годах двадцатого века нам стала доступна потрясающая информация о Джулиене. Так что историю жизни этого человека следует исследовать более пристально, сопоставить и изучить существующие документы. Наши отчеты о жизни Мэйфейров за этот период носят пространный характер и повторяют сами себя. Кроме того, имя Джулиена упоминается в многочисленных изданиях того времени, три его портрета маслом находятся в американских музеях и один - в Лондоне.
Черная шевелюра Джулиена стала совершенно седой, когда он еще был довольно молод; на многочисленных фотографиях и на портретах он предстает как человек чрезвычайно приятной наружности и обаяния, обладающий физической красотой. По мнению некоторых, он был похож на своего отца, оперного певца Тирона Клиффорда Макнамару.
Однако некоторым агентам Таламаски показалось, что Джулиен обладал сильным сходством с его предками - Деборой Мэйфейр и Петиром ван Абелем, которые, конечно, совершенно не были похожи друг на друга. В Джулиене, видимо, проскальзывает удивительное сочетание черт обоих этих предков. От Петира ему достались рост, профиль, голубые глаза, а от Деборы - тонкие скулы и рот. И выражение лица на некоторых его портретах удивительно напоминает выражение лица Деборы.
Кажется, будто портретисты девятнадцатого века видели портрет Деборы кисти Рембрандта - что, разумеется, невозможно, так как портрет все время хранился в нашем подвале, - и сознательно попытались воспроизвести "характер", пойманный Рембрандтом. Мы можем только предположить, что Джулиен проявлял этот характер. Также следует отметить, что почти на всех фотографиях, вопреки торжественной позе и другим формальным условностям портрета того времени, Джулиен улыбается.
Это улыбка Моны Лизы, но тем не менее это все-таки улыбка, которая придает необычную ноту всему изображению, так как полностью противоречит традициям фотопортрета девятнадцатого века. На пяти ферротипиях Джулиена, имеющихся в нашем распоряжении, та же самая едва заметная улыбка. А ведь улыбка для ферротипии той поры абсолютно не характерна. Кажется, будто Джулиен находил забавным сам процесс съемки. На фотографиях, сделанных ближе к концу жизни Джулиена, в двадцатом веке, он также улыбается, но уже более широко и открыто. Стоит отметить, что на этих последних фотографиях он предстает перед нами как чрезвычайно добродушный и вполне счастливый человек.
Всю свою жизнь Джулиен был, безусловно, главным в семье, он повелевал более или менее успешно племянницами, племянниками, а также своей сестрой Кэтрин и братом Реми.
То, что он вызывал страх и смятение у своих врагов, было хорошо известно. Один из разъяренных агентов по продаже хлопка сообщил нам, что Джулиен во время спора заставил загореться одежду на своем противнике. Пламя было поспешно погашено, пострадавший оправился от довольно серьезных ожогов, и против Джулиена не было выдвинуто никакою обвинения. Более того, многие из тех, кто слышал эту историю - включая местную полицию, - просто в нее не поверили. Если кто принимался выпытывать у Джулиена об этом случае, он всякий раз смеялся. Но у нас имеется свидетельство, правда только одного человека, что Джулиен мог поджечь что угодно силой воли и что его мать подсмеивалась над ним из-за этого.
Известен еще один случай, когда Джулиен, впав в гнев, заставил все предметы в комнате летать под потолком, а затем не сумел остановить учиненный хаос. Тогда он просто вышел из комнаты, где продолжалась маленькая буря, закрыл за собой дверь и принялся безудержно хохотать. Кроме того, имеется отдельная история, поведанная единственным свидетелем, о том, что Джулиен в юности убил одного из своих учителей.
До настоящего времени никто из Мэйфейров не посещал обычную школу. Все они получали хорошее образование частным образом. Джулиен не был исключением, в юности у него сменилось несколько учителей. Одного из них, красивого янки из Бостона, нашли утонувшим в излучине реки возле плантации. Поговаривали, будто Джулиен задушил его и швырнул в реку. И снова не было проведено никакого расследования, а весь клан Мэйфейров пришел в негодование от подобных слухов. Слуги, распространявшие эту историю, тут же отреклись от своих слов.
Этот бостонский учитель служил для нас отличным источником информации о семье. Он непрерывно сплетничал о странных привычках Маргариты, о страхе рабов перед хозяйкой. Именно от него мы узнали о коллекции бутылок и сосудов со странными предметами и частями тела. Он клялся, что не раз отвергал заигрывания Маргариты. Он распространял такие злобные и глупые слухи, что семью не раз предупреждали насчет него.
Нельзя доподлинно утверждать, что Джулиен убил этого человека, но если он так и сделал, то, учитывая нравы того времени, у него, по крайней мере, было хоть какое-то оправдание.
О Джулиене говорили, что он расстается с иностранными золотыми монетами, словно с медяками. Официанты модных ресторанов соперничали друг с другом за право обслуживать его стол. Он был непревзойденным наездником, держал собственных лошадей, а также две кареты в конюшне недалеко от Первой улицы.
Даже в преклонном возрасте он часто по утрам совершал прогулки верхом на своей гнедой кобыле, проезжая вдоль Сент-Чарльз-авеню до Кэрролтон и обратно. По дороге он швырял монеты негритянским ребятишкам.
После его смерти четыре разных свидетеля утверждали, что видели его призрак, проезжавший верхом в тумане по Сент-Чарльз-авеню, и эти рассказы были опубликованы в газетах того времени.
Джулиен всегда был большим любителем Марди-Гра, который, как теперь известно, начали праздновать примерно в 1872 году. В период Марди-Гра он устраивал шикарные праздники в особняке на Первой улице.
У нас также имеется множество свидетельств, что Джулиен обладал даром "билокапии", то есть он мог находиться в двух местах одновременно. Эта история особенно живо передавалась среди слуг. Например, Джулиена видели в библиотеке, но уже через секунду он оказывался в саду на заднем дворе. Или горничная видела, как Джулиен выходил из дома через парадные двери, оборачивалась, а он тут как тут, спускается по лестнице.
Слуги часто увольнялись из особняка на Первой улице, предпочитая не иметь дела со "странным мсье Джулиеном".
Можно предположить, что причиной этой неразберихи было появление Лэшера. Как бы там ни было, одежда Лэшера, судя по более поздним описаниям, удивительно похожа на те костюмы, в которых Джулиен изображен на двух разных портретах. Лэшер, по свидетельствам двадцатого века, был неизменно одет так, как мог бы одеваться Джулиен в 1870--1880-х годах.
Если к Джулиену приходили священники, дамы из благотворительных организаций и прочие подобные лица, он набивал их карманы пачками банкнот. Он щедро жертвовал и приходской церкви, и любым благотворительным фондам, чьи представители обращались к нему за помощью. Он часто говорил, что деньги для него ничего не значат, и тем не менее без устали накапливал богатство.
Мы знаем, что он любил свою мать, Маргариту, и, хотя проводил в ее обществе не много времени, все время покупал для нее книги в Новом Орлеане, а также выписывал книги из Нью-Йорка и Европы. Только однажды ссора между этими людьми привлекла постороннее внимание: они разругались по поводу брака Кэтрин и Дарси Монехана, и Маргарита несколько раз ударила Джулиена в присутствии слуг. Все единодушно свидетельствовали, что он был глубоко потрясен и обижен и молча, в слезах покинул мать.
После смерти жены Сюзетты Джулиен почти совсем не наведывался на плантацию Ривербенд. Его дети выросли в особняке на Первой улице. Джулиен, который всегда был человеком жизнерадостным, стал играть более активную роль в обществе. Задолго до этого, однако, он начал появляться в опере и театре со своей маленькой племянницей (или дочерью) Мэри-Бет. Он устраивал много благотворительных балов и активно помогал молодым начинающим музыкантам, давая им возможность выступить в небольших частных концертах, проводимых в зале особняка на Первой улице.
Джулиен не только получал огромные прибыли от плантации Ривербенд, он также занялся торговлей с двумя нью-йоркскими компаньонами, и это предприятие принесло ему весомые барыши. Он скупал земельные участки по всему Новому Орлеану, которые позже завещал племяннице, Мэри-Бет, хотя она была главной наследницей семейного состояния и поэтому ей предстояло владеть богатством гораздо большим, чем у Джулиена.
Почти не вызывает сомнений тот факт, что Джулиен разочаровался в своей жене Сюзетте. Слуги и друзья много раз были очевидцами семейных ссор. Говорили, что Сюзетта, несмотря на всю свою красоту, была глубоко религиозным человеком, и жизнерадостный характер Джулиена никак не мог ее устроить. Она, вопреки желаниям мужа, не носила драгоценностей и модных нарядов. Ей не нравилось выезжать по вечерам. Она не любила громкую музыку. Прелестное создание с бледной кожей и лучистыми глазами, Сюзетта была болезненной и умерла молодой, после рождения одного за другим четырех детей. Ее единственная дочь, Жаннетта, несомненно, обладала даром "ясновидения" или какой-то силой.
Много раз слуги слышали, как Жаннетта кричала в панике, увидев призрака или духа. Ее внезапные страхи, когда она как безумная выбегала из дома на улицу, были хорошо известны в Садовом квартале, и даже газеты об этом писали. Фактически это из-за нее Первая улица обросла историями о привидениях.
В досье имеются несколько рассказов о том, что Джулиен был крайне нетерпелив с Жаннеттой и часто сажал ее под замок. Но по всем свидетельствам, он любил своих детей. Все трое его сыновей учились в Гарварде, затем вернулись в Новый Орлеан, занялись юриспруденцией и разбогатели самостоятельно. Их потомки до сегодняшнего дня носят фамилию Мэйфейр, независимо от пола и семейного положения. А юридическая фирма, основанная сыновьями Джулиена, уже много десятилетий ведет дела по управлению мэйфейрским легатом.
В нашем распоряжении имеются по меньшей, мере семь различных фотографий Джулиена с детьми, на некоторых из них успела сняться Жаннетта, которая умерла молодой. И на каждой фотографии, семья выглядит очень веселой, а Баркли и Кортланд очень похожи на отца. Хотя Баркли и Гарланд умерли, немного не дожив до семидесяти, Кортланд прожил до восьмидесяти лет и умер в конце октября 1959 года. Примерно за год до этого автор этих строк, агент Таламаски, установил непосредственный контакт с Кортландом, но об этом будет рассказано, когда повествование дойдет до соответствующего периода.
(Элли Мэйфейр, приемная мать Роуан Мэйфейр, главной наследницы, легата на данный период, является потомком Джулиена Мэйфейра: она приходится внучкой сыну Джулиена, Кортланду, единственный ребенок сына Кортланда Шеффилда Мэйфейра и его жены, француженки-кузины Эжени Мэйфейр, которая умерла, когда Элли было семь лет. Шеффилд умер раньше Кортланда от сильного сердечного приступа, случившегося прямо в кабинете семейной юридической фирмы на Кемп-стрит в 1952 году, в то время ему было сорок пять. Его дочь Элли стала студенткой Стэнфордского университета в Калифорнии, где обручилась с Грэмом Франклином, а позже вышла за него замуж. Она никогда не жила в Новом Орлеане после этого, хотя часто приезжала навешать родных и еще один раз в 1959 году, чтобы удочерить Роуан Мэйфейр.)
Многие из наших самых любопытных свидетельств, касающихся Джулиена, имеют отношение к Мэри-Бет и рождению Белл, ее первой дочери. Джулиен осыпал подарками Мэри-Бет, исполнял ее малейшие прихоти, устраивал для нее праздники на Первой улице, с которыми не мог соперничать ни один частный бал в Новом Орлеане. Садовые дорожки, балюстрады, фонтаны - все эти новшества были спроектированы и осуществлены на Первой улице в честь пятнадцатилетия Мэри-Бет, по случаю чего был дан бал.
К пятнадцати годам Мэри-Бет была уже высокой девушкой, с фотографий этого периода на нас смотрит величественная, серьезная красавица-брюнетка с огромными черными глазами и очень красиво очерченными бровями. При этом она излучает полное безразличие ко всему. И это явное отсутствие самолюбования или тщеславия будет характеризовать ее фотографии на протяжении всей жизни. Иногда на этих снимках она позирует почти вызывающе небрежно, но вряд ли в ней когда-либо был какой-то вызов или дерзость, скорее это обычное смущение. Знавшие ее часто отмечали, что она больше похожа на свою бабушку, Маргариту, нежели на мать, Кэтрин.
В 1887 году Джулиен отправился в Нью-Йорк вместе со своей пятнадцатилетней племянницей. Там они навестили одного из внуков Лестана, Коррингтона Мэйфейра, который был юристом и партнером Джулиена по торговому бизнесу. Потом, в 1888 году, Джулиен и Мэри-Бет уехали в Европу, где оставались полтора года; все это время многочисленные родственники и друзья в Новом Орлеане получали письма, из которых стало известно, что шестнадцатилетняя Мэри-Бет "вышла замуж" за шотландского Мэйфейра, родственника из Старого Света, и родила девочку, названную Белл. Свадебная церемония, проведенная в шотландской католической церкви, была подробно описана в письме, которое Джулиен отправил одной из своих подружек из Французского квартала, известной сплетнице, а уж та разнесла новость по всему городу. Остальные письма для других разговорчивых родственников и друзей, присланные как Джулиеном, так и Мэри-Бет, описывали свадьбу без лишних подробностей.
Следует отметить тот факт, что Кэтрин, узнав о замужестве дочери, слегла и пять дней отказывалась говорить и принимать пищу. Только под угрозой быть отправленной в частный сумасшедший дом она села в подушках и согласилась сделать несколько глотков бульона. "Джулиен - дьявол", - прошептала она, и тогда Маргарита сразу выставила всех из комнаты.
К несчастью, таинственный лорд Мэйфейр погиб, упав с башни своего родового замка в Шотландии за два месяца до рождения малютки-дочери. И снова Джулиен отправил домой подробные письма, где поведал о случившемся. Мэри-Бет написала друзьям слезные послания.
Этот лорд Мэйфейр почти наверняка выдуманная фигура Мэри-Бет и Джулиен действительно побывали в Шотландии, они на самом деле провели какое-то время в Эдинбурге и даже посетили Доннелейт, где приобрели тот самый замок на холме, подробно описанный Петиром ван Абелем. Но этот замок, некогда представлявший собой родовое гнездо клана Доннелейтов, с конца первого десятилетия семнадцатого века превратился в заброшенные руины. И в Шотландии не существует каких-либо записей о лорде или лордах Мэйфейр.
Однако расследование, проведенное Таламаской в этом веке, обнаружило поразительные факты о разрушении замка В 1689 году, осенью, видимо почти одновременно с казнью Деборы в Монклеве, во Франции, замок был сожжен дотла. Возможно, это произошло в тот самый день, когда погибла Дебора, но нам так и не удалось это уточнить. В огне погибли последние представители клана Доннелейтов - старый лорд, его старший сын и маленький внук.
Невольно хочется предположить, что старый лорд был отцом Деборы Мэйфейр. Также напрашивается вывод, что это был тот самый презренный трус, который не осмелился помешать казни темной простодушной крестьянки Сюзанны, даже когда та же самая участь грозила их незаконнорожденной дочери Деборе.
Но наверняка мы ничего не знаем. Как не знаем и того, сыграл ли Лэшер какую-нибудь роль в возникновении пожара, который унес всю семью Доннелейт. История лишь гласит, что старик сгорел заживо, его маленький внук задохнулся в дыму, а несколько женщин спрыгнули с башен и разбились. Старший сын погиб в тот момент, когда под ним рухнула деревянная лестница.
История также повествует о том, что Джулиен и Мэри-Бет купили замок Доннелейт, проведя всего лишь несколько часов на руинах. Замок остается в собственности семьи до сегодняшнего дня, его уже посетили, многие Мэйфейры.
Замок больше никогда не заселяли, не реставрировали, но то, что от него осталось, содержится в чистоте и порядке, а в двадцатом веке, пока была жива Стелла, туда пускали туристов.
Зачем Джулиен приобрел замок, что он знал о нем и что намеревался сделать, так и осталось тайной. Наверняка он имел какое-то представление о Деборе и Сюзанне, узнав о них либо из семейной летописи, либо от Лэшера.
Таламаска много размышляла над этим вопросом - кому и что было известно, - и у нас имеются веские доказательства в пользу того, что Мэйфейры девятнадцатого века не знали своей полной истории. Кэтрин не раз признавалась, что почти не имеет понятия, каковы ее семейные корни, ей лишь известно, что предки в начале семнадцатого века переехали с острова Мартиника на Сан-Доминго. Многие Мэйфейры делали подобные замечания.
Мэри-Бет в 1920 году говорила приходским священникам церкви Святого Альфонса, что "все обратилось в прах". Она даже слегка путалась в разговоре с местными студентами, будущими архитекторами, когда речь зашла о том, кто и когда построил особняк в Ривербенде. В записях того времени Маргарита фигурирует как заказчик, хотя на самом деле она родилась в этом доме. Когда слуги попросили Мэри-Бет назвать некоторых родственников, изображенных на старых масляных портретах, украшающих особняк на Первой улице, она сказала, что не может, и посетовала, что у далеких предков не хватило здравомыслия подписать имена на обороте картин.
Насколько нам удалось выяснить, имена на оборотах картин имеются, по крайней мере у некоторых портретов.
Возможно, Джулиен был единственным, кто читал старые рукописи, которые, безусловно, хранились в доме. Еще в 1872 году он начал перевозить их из Ривербенда на Первую улицу.
Как бы там ни было, в 1888 году Джулиен побывал в Доннелейте и купил там разрушенный замок. А Мэри-Бет Мэйфейр до конца своих дней рассказывала историю о том, что лорд Мэйфейр был отцом ее милой бедняжки Белл, которая оказалась прямой противоположностью своей сильной матери.
В 1892 году какому-то художнику сделали заказ нарисовать руины замка, и это масляное полотно находится в особняке на Первой улице.
Но вернемся к хронологии: в конце 1889 года мнимые дядя и племянница вернулись домой с маленькой Белл, и Маргарита, в то время дряхлая девяностолетняя старуха, прониклась к младенцу особым интересом.
Фактически Кэтрин и Мэри-Бет приходилось глаз не спускать с ребенка все то время, пока он находился на Ривербенде, ведь Маргарита могла отправиться с ним на прогулку и тут же забыть о нем, могла уронить младенца, оставить его на ступеньках крыльца или на столе. Джулиен смеялся над этими предосторожностями и не раз в присутствии слуг повторял, что у ребенка есть собственный ангел-хранитель, который о нем позаботится.
К этому времени разговоры о том, что Джулиен может быть отцом Мэри-Бет, полностью прекратились, и никто даже не заикался о его вероятном отцовстве по отношению к Белл.
Но ради исторической правды мы должны отметить, что абсолютно уверены в одном: он был отцом Мэри-Бет и отцом ее дочери Белл.
Мэри-Бет, Джулиен и Белл жили счастливо на Первой улице, и Мэри-Бет, хоть и любила танцевать, посещать театры и балы, не проявляла никакого интереса к поискам "другого" мужа.
В конце концов она вышла во второй раз замуж, как мы увидим, за человека по имени Дэниел Макинтайр и родила еще троих детей - Карлотту, Лайонела и Стеллу.
Ночью, накануне смерти Маргариты в 1891 году, Мэри-Бет проснулась в своей спальне на Первой улице и закричала. Она настаивала на том, что ей нужно немедленно уехать на Ривербенд, где сейчас умирает бабушка. Почему за ней никого не прислали? Слуги разыскали Джулиена, который неподвижно сидел в библиотеке на первом этаже и, как им показалось, плакал. Он как будто не видел и не слышал Мэри-Бет, когда она умоляла его отвезти ее на плантацию.
Молодая ирландская горничная тогда услышала, как старая квартеронка-домоправительнипа пробурчала под нос, что, может быть, это вовсе не Джулиен сидит за столом и им следует пойти его поискать. Горничная перепугалась, особенно когда экономка принялась громко звать "мишье Джулиен", расхаживая по дому, а неподвижно сидящий человек так и остался за столом, уставившись в никуда, словно не слышал ее.
Наконец Мэри-Бет отправилась на плантацию пешком. Только тогда Джулиен вскочил из-за стола, провел пальцами по своей седой шевелюре и приказал слугам заложить повозку. Он настиг Мэри-Бет, прежде чем она дошла до Мэгазин-стрит.
Следует отметить, что Джулиену в то время было шестьдесят три и очевидцы отзывались о нем как об очень красивом мужчине яркой внешности, с артистичными манерами. Девятнадцатилетняя Мэри-Бет была чрезвычайно красива. Белл в ту пору было всего два года, и к этой истории она не имеет отношения.
Джулиен и Мэри-Бет прибыли на Ривербенд как раз тогда, когда за ними отправляли слуг. Маргарита была почти без чувств, этакий полуживой призрак древней старухи, вцепившейся костлявыми пальцами в необычную маленькую куклу, которую она называла своей маман, к смущению лечащего врача и сестры, позже рассказавшей об этом всему Новому Орлеану. Тут же присутствовал священник, и его подробный отчет о происходившем также нашел отражение в нашем досье.
По описаниям, кукла представляла собой отвратительного вида вещицу с настоящими человеческими костями в виде рук и ног, привязанных к туловищу черной проволокой, и гривой жутких белых волос, прикрепленных к грубо размалеванной тряпичной голове.
У кровати уже несколько часов находились Кэтрин, в ту пору ей был шестьдесят один год, и два ее сына. Тут же рядом был Реми, приехавший на плантацию за месяц до болезни матери.
Священник, отец Мартин, только что причастил Маргариту, и на алтаре горели свечи.
Когда Маргарита испустила дух, священник с любопытством наблюдал, как Кэтрин поднялась с кресла, подошла к комоду, которым всегда пользовалась вместе с матерью, достала из шкатулки, стоявшей на нем, изумруд и отдала его Мэри-Бет. Дочь с благодарностью его приняла, тут же надела на шею и продолжала плакать.
Тут священник заметил, что начался дождь, поднялся сильный ветер, от которого загрохотали ставни и посыпались листья с деревьев. Джулиен, как видно, пришел от всего этого в восторг и начал хохотать.
Кэтрин казалась усталой и перепуганной. Мэри-Бет продолжала безутешно рыдать. Клэй, молодой человек привлекательной внешности, смотрел на происходящее как зачарованный, а вот его брат Винсент остался ко всему равнодушным.
Джулиен открыл окна, чтобы впустить в дом ветер и дождь, что несколько напугало священника, во всяком случае привело в замешательство, так как в ту пору стояла зима. Он тем не менее остался подле почившей, как подобало его сану, хотя капли дождя уже падали на кровать. Деревья под напором ветра с шумом бились о стены дома. Священник боялся, что какая-нибудь ветвь заденет его сквозь раскрытое окно.
Джулиен совершенно невозмутимо, хотя глаза его были полны слез, поцеловал усопшую Маргариту, закрыл ей глаза и вынул из ее рук куклу, которую спрятал в карман. Затем он сложил ей руки на груди и обратился с речью к священнику, объяснив, что его мать родилась в конце "прошлого века", прожила почти сто лет, и за то время видела и поняла много вещей, о которых не могла никому рассказать.
- В большинстве семей, - заявил Джулиен по-французски, - когда умирает человек, все, что он знает, умирает вместе с ним. Иначе обстоит дело с Мэйфейрами. В нас течет ее кровь, и все ее знания перешли к нам, отчего мы стали сильнее.
Кэтрин просто печально кивала в знак согласия с его словами. Мэри-Бет продолжала лить слезы. Клэй стоял в углу комнаты, сложив руки на груди, и наблюдал за всем происходящим.
Когда священник робко осведомился, нельзя ли прикрыть оконные створки, Джулиен ответил, что это небеса рыдают по Маргарите и было бы неуважением закрыть окно. Затем Джулиен сбросил свечи с католического алтаря у кровати, что оскорбило священника и напугало Кэтрин.
- Право, Джулиен, перестань сходить с ума - прошептала Кэтрин.
От этих слов Винсент невольно рассмеялся, и Клэй тоже не сумел сдержать улыбку. Все смущенно посмотрели на священника, который пребывал в ужасе. Тогда Джулиен игриво улыбнулся всей компании, пожал плечами, но, взглянув затем на мать, он снова впал в меланхолию, преклонил колени рядом с кроватью и зарылся лицом в покрывало возле мертвого тела.
Клэй тихо вышел из комнаты.
Прощаясь, священник спросил Кэтрин об изумруде. Та довольно небрежно ответила, что эту драгоценность она унаследовала от матери, но надевала очень редко из-за того, что камень такой большой и тяжелый. Пусть теперь он достанется Мэри-Бет.
Наконец священник покинул дом и через несколько сотен ярдов обнаружил, что небо ясное и нет никакого дождя и ветра. Он наткнулся на Клэя, сидящего на белом стуле с высокой спинкой у дощатого забора, возведенного вокруг плантации; Клэй курил и любовался бурей вдалеке, которая была хорошо видна, несмотря на темноту. Священник поприветствовал Клэя, но тот как будто ничего не услышал.
Это первый подробный отчет о смерти одной из Мэйфейрских ведьм, которым мы располагаем со времени описания Петиром ван Абелем смерти Деборы.
Есть много других рассказов о Джулиене, которые можно было бы включить сюда, и, наверное, в будущем так и следует поступить. Мы еще услышим о нем по мере того, как будет разворачиваться история Мэри-Бет.
Но мы не станем переходить в нашем повествовании к Мэри-Бет, не упомянув еще об одной грани личности Джулиена, а именно о его бисексуальности. Истории, рассказанные о Джулиене одним из его любовников, Ричардом Ллуэллином, стоят того, чтобы их подробно здесь привести.
Как было сказано выше, Джулиена начали связывать с "преступлением против природы" в очень юном возрасте, когда он убил - случайно или намеренно - одного из своих дядей. Мы также упоминали его компаньона, с которым он поселился во Французском квартале в конце пятидесятых годов девятнадцатого века.
В течение всей его жизни у Джулиена были подобные компаньоны, но о большинстве из них нам ничего не известно.
У нас имеются записи только о двоих - о квартероне по имени Виктор Грегуар и англичанине Ричарде Ллуэллине.
Виктор Грегуар работал на Джулиена в 80-х годах девятнадцатого века в качестве личного секретаря и даже камердинера. Он жил в крыле для прислуги на Первой улице и был чрезвычайно привлекательным, чем отличались все компаньоны Джулиена, будь то мужчины или женщины. По слухам, он был потомком какого-то из Мэйфейров.
Наше расследование действительно подтвердило, что он являлся правнуком горничной квартеронки, эмигрировавшей из Сан-Доминго вместе с семьей, возможной родственницы Петера Фонтене Мэйфейра, брата Жанны Луизы и сына Шарлотты и Петира ван Абеля.
Как бы там ни было, Виктор пользовался особой любовью и расположением Джулиена, но в 1885 году, примерно в то время, когда умерла Сюзетта, они поссорились. По одному не очень надежному свидетельству, которое у нас имеется, Виктор якобы обвинил Джулиена в том, что тот не обращался с Сюзеттой с должным сочувствием, когда она лежала на смертном одре. Джулиен пришел в ярость и жестоко избил Виктора. Родственники повторяли эту историю так часто, что о ней прослышали и посторонние.
По общему мнению, Виктор, скорее всего, был прав, а так как он являлся самым, преданным слугой Джулиена, то имел право сказать своему хозяину правду. В то время все знали, что у Джулиена никого не было ближе, чем Виктор, который все для него делал.
Необходимо также добавить следующее: у нас есть веские основания полагать, что Джулиен любил Сюзетту, несмотря на все свое разочарование, и хорошо о ней заботился. Его сыновья, безусловно, считали, что он любил их мать. На похоронах Сюзетты Джулиен был убит горем. Он долго утешал родителей Сюзетты и даже забросил все дела, чтобы оставаться подле своей дочери Жаннетты, которая "так и не смогла оправиться" после смерти матери.
Кроме того, будет справедливо отметить, что Джулиен был близок к истерике на похоронах Жаннетты, которые произошли несколько лет спустя. Была минута, когда он вцепился в гроб и не позволял поместить его в усыпальницу. Гарланду, Баркли и Кортланду пришлось поддерживать отца, чтобы он не упал, когда происходило погребение.
Потомки братьев и сестер Сюзетты утверждают в настоящее время, что "двоюродную бабушку Сюзетту", которая когда-то жила на Первой улице, на самом деле довел до сумасшествия ее муж Джулиен - развратный, жестокий человек с явными признаками врожденного безумия. Но подобные рассказы туманны и не содержат конкретных знаний того времени.
Однако продолжим историю о Викторе: молодой человек трагически погиб в то время, когда Джулиен и Мэри-Бет были в Европе.
Возвращаясь однажды вечером домой, Виктор оказался на пути мчавшегося экипажа, который вывернул из-за угла. Он был сбит с ног, получил сильный удар по голове и два дня спустя скончался от обширных ран. Джулиен узнал о происшествии по прибытии в Нью-Йорк. На кладбище Сент-Луис по распоряжению Джулиена Виктору установили красивый памятник.
Доказательства того, что отношения между ними носили интимный характер, несущественны, если не считать утверждения, сделанного позже последним компаньоном Джулиена, Ричардом Ллуэллином. Джулиен без конца покупал Виктору новые вещи, он также приобрел для него красивых лошадей и щедро снабжал деньгами. Эти двое проводили вместе дни и ночи, часто ездили на плантацию и в Нью-Йорк, и Виктор часто спал на диване в библиотеке на Первой улице, а не уходил в свою комнату в заднюю половину дома.
Что касается утверждения Ричарда Ллуэллина, он никогда не был знаком с Виктором, но лично рассказал автору этих строк, что в прошлом у Джулиена был цветной любовник по имени Виктор.

Показания Ричарда Ллуэллина

Ричард Ллуэллин - единственный человек, лично знавший Джулиена, с которым беседовал агент Таламаски; причем Ричард не какой-то сторонний наблюдатель.
Все, что он сказал - не только о Джулиене, но и о других членах семейства, - представляет чрезвычайный интерес, хотя его утверждения по большей части ничем не подтверждены. Этот единственный очевидец дал нам возможность взглянуть на семью изнутри.
Поэтому нам кажется, что рассказ Ричарда следует привести в досье полностью.
Ричард Ллуэллин приехал в Новый Орлеан в 1900 году в возрасте двадцати лет и поступил в услужение к Джулиену на ту же должность, что когда-то занимал Виктор. В то время Джулиен, которому было семьдесят два года, все еще проявлял огромный интерес к делам - торговле, хлопку, землям и банковским операциям. Он каждый день работал в библиотеке на Первой улице и изменил своей привычке лишь за неделю до смерти, наступившей четырнадцатью годами позже.
Ллуэллин работал у Джулиена до последнего дня и в 1958 году, когда я впервые начал заниматься историей Мэйфейрских ведьм, открыто признался мне, что был любовником своего хозяина.
В 1958 году Ллуэллину исполнилось семьдесят семь лет. Это был человек среднего роста, крепкого телосложения, с вьющимися темными волосами, густо убеленными сединой, и огромными, слегка навыкате голубыми глазами. К этому времени он приобрел южный акцент, и в его речи больше не было ничего от янки или бостонца, хотя между тем, как говорят в Новом Орлеане и Бостоне, есть определенное сходство. В общем, в нем безошибочно угадывался житель Нового Орлеана, и внешне он выглядел как настоящий южанин.
Ллуэллин держал антикварную книжную лавку во Французском квартале, где были собраны книги по музыке, в основном по опере. Когда бы вы ни переступили порог этой лавки, там всегда играла пластинка Карузо и хозяин, в неизменном костюме с галстуком, сидел за конторкой в дальнем конце комнаты.
Благодаря завещанной ему Джулиеном сумме он смог приобрести домик и поселился в нем на втором этаже, а на первом устроил лавку, где и проработал почти до самой смерти, наступившей в 1959 году.
Я несколько раз навещал его летом 1958 года, но только однажды мне удалось вызвать его на откровенный разговор, и должен признаться, что к этому имело непосредственное отношение вино, которым я его угостил. Я без зазрения совести не раз прибегал к одному и тому же методу - обед, вино, а затем еще больше вина - при работе с многими очевидцами событий, происходивших в семье Мэйфейров. Метод особенно хорошо срабатывал в Новом Орлеане в летнее время. Думаю, с Ллуэллином я обошелся несколько дерзко и чересчур настойчиво, но сведения, которые он сообщил, оказались бесценными.
"Совершенно случайное" знакомство с Ллуэллином произошло, когда я заглянул в его лавку одним июльским днем и мы разговорились о величайших оперных певцах-кастратах, в частности о Фаринелли. Мне не составило никакого труда убедить Ллуэллина запереть лавку в половине третьего на карибскую сиесту и отправиться со мной в ресторанчик "Галатуар".
Вначале я вообще не заговаривал о семье Мэйфейров, а затем как бы невзначай упомянул эту фамилию в связи со старым особняком на Первой улице. Я откровенно признался, что меня интересует это место и люди, которые там живут. К этому времени Ллуэллин был уже изрядно "навеселе" и ударился в воспоминания о своих первых днях в Новом Орлеане.
Поначалу он помалкивал о Джулиене, но потом начал говорить о своем хозяине так, словно мне было все известно об этом человеке. Я подкидывал кое-какие хорошо известные даты и факты, и от этого беседа протекала довольно живо. Наконец мы покинули "Галатуар" и перешли в маленькое тихое кафе на Бурбон-стрит, где продолжали наш разговор до самого вечера.
В какой-то момент Ллуэллин понял, что во мне нет никакой предвзятости против него по причине его сексуальной ориентации и никакие его слова не повергали меня в шок, и это сняло последнюю скованность.
Разговор состоялся задолго до того, как мы начали применять диктофоны, поэтому я воспроизвел услышанный рассказ сразу по возвращении в отель, стараясь сохранить специфические обороты речи Ллуэллина. Но все-таки это лишь воспроизведение. Я повсеместно опустил мои настойчивые вопросы, но, полагаю, что суть записана верно.
Главное то, что Ллуэллин глубоко любил Джулиена Мэйфейра, и одно из первых жизненных потрясений Ллуэллин получил, узнав, что Джулиен по крайней мере лет на десять-пятнадцать старше, чем он предполагал, да и то Ричард обнаружил этот факт только в начале 1914 года, когда у Джулиена случился первый удар. До этого времени Джулиен был очень романтичным и пылким любовником Ллуэллина, и тот оставался подле своего хозяина до самой его смерти, случившейся четыре месяца спустя. После удара Джулиена частично парализовало, но он все равно каждый день час или два проводил в своем кабинете.
Ллуэллин очень живо описал Джулиена, каким застал его в начале 1900-х годов. По его словам, это был худощавый человек, уже не такой высокий, как прежде, но все еще бойкий, энергичный, с живым воображением и отличным чувством юмора.
Ллуэллин откровенно признался, что Джулиен посвятил его в эротические тайны жизни и не только научил, как быть внимательным любовником, но и возил юношу с собой в Сторивилл* [Сторивилл - район Нового Орлеана, названный по имени Джозефа Стори, члена муниципалитета, предложившего законопроект о том, чтобы собрать все публичные дома в одном месте. Сторивилл прекратил свое существование 12 ноября 1917 года, когда городские власти закрыли заведения кварталов "красных фонарей" по требованию министерства ВМФ, запретившего проституцию на территориях своих баз.] - пресловутый район "красных фонарей", - где представил его в лучших заведениях.
Но давайте перейдем непосредственно к его рассказу.
- Боже мой, каким только штукам он меня не учил, - сказал Ллуэллин, вспоминая их любовные отношения, - и какое у него было чувство юмора Казалось, сама жизнь для него это всего лишь шутка, в которой нет ни малейшей горечи. Сейчас я вам расскажу о нем нечто очень личное. Он занимался со мной любовью так, словно я был женщиной. Если вы не понимаете, что я имею в виду, то бесполезно объяснять. А какой у него был голос, к тому же этот французский акцент... Когда он начинал нашептывать мне на ухо...
Джулиен часто рассказывал забавнейшие истории о номерах, которые он выкидывал с другими любовниками, о том, как они дурачили всех, например когда. Один из его мальчиков, по имени Алистер, переодевался в женщину и отправлялся в оперу вместе с Джулиеном, и ни у кого из зрителей не возникало ни малейшего подозрения насчет этой пары, Джулиен пытался уговорить меня проделать то же самое, но я отвечал, что у меня не хватит духу на подобный трюк, ни за что! Он понимал. Он был чрезвычайно доброжелателен. Да что там говорить, с ним невозможно было поссориться. Он утверждал, будто навсегда покончил с перебранками, а кроме того, ужасно вспыльчив по природе, поэтому ему никак нельзя терять самообладание. Вспышки гнева изнуряли его.
Однажды я ему изменил и вернулся домой только спустя два дня, ожидая ужасной взбучки. Но он знаете как со мной обошелся? На удивление сердечно. Оказалось, ему было абсолютно все известно о том, что я совершил и с кем, и он принялся расспрашивать меня самым приятным и доброжелательным образом, зачем я так сглупил. Меня даже охватил какой-то страх. В конце концов я ударился в слезы и признался, что мне хотелось проявить свою независимость. Ведь он был таким властным человеком. В ту минуту я готов был пойти на что угодно, лишь бы вернуть его расположение. Не знаю, что бы я делал, если бы он вышвырнул меня из дома!
Он принял мои объяснения с улыбкой, похлопал меня по плечу и велел успокоиться. Уверяю вас, это навсегда излечило меня от желания где-то шататься! У меня было так скверно на душе, а он оказался таким спокойным, таким понимающим, что это научило меня кое-чему в жизни, серьезно говорю.
А потом Джулиен пустился в рассуждения о том, что читает чужие мысли и может даже проследить, что происходит в других местах. Он многое говорил об этом. До сих пор не знаю, серьезно ли он так считал или это была одна из его очередных шуток. У него были красивейшие глаза. На самом деле он был очень красивый старик. И одевался с шиком. Наверное, сейчас вы сказали бы, что в нем было что-то от денди. Когда он надевал костюм из тонкого белого полотна, желтый шелковый жилет и белую шляпу, то смотрелся великолепно.
Наверное, я до сих пор подражаю ему. Ну разве это не печально? Я расхаживаю по улицам, пытаясь выглядеть, как Джулиен Мэйфейр.
О, чуть не забыл! Сейчас расскажу. Однажды он здорово меня напугал Я так и не знаю до сегодняшнего дня, что же на самом деле произошло. Как-то вечером мы заговорили с Джулиеном о том, как он выглядел, когда был молод, каким красавцем он получался на всех фотоснимках. Знаете ли, когда я принимался их рассматривать, то словно изучал историю фотографии. Первые снимки Джулиена были дагерротипами, затем появились ферротипии, а позже подлинные фотографии светло-коричневых тонов на картонке и, наконец, черно-белые фото, какие делают теперь. В общем, он показал мне целую пачку, и я сказал: "Жаль, я не знал вас молодым, могу представить, каким вы были красивым". Тут я замолчал и смутился, решив, что, наверное, обидел его. Но он просто улыбался, глядя на меня. Никогда не забуду этой сцены. Он сидел, скрестив ноги, на своем кожаном диване, курил трубку и, глядя на меня сквозь клубы дыма, сказал: "Что ж, Ричард, если тебе хочется знать, каким я был тогда, возможно, я тебе продемонстрирую. Пусть это будет для тебя сюрпризом".
Тем же вечером я отправился в город, не помню зачем, возможно, мне просто захотелось уйти. Знаете, иногда этот дом действовал так угнетающе! В нем было полно детей и стариков, и Мэри-Бет Мэйфейр вечно крутилась под ногами, а она была еще тот подарок, я вам скажу. Поймите меня правильно, я любил Мэри-Бет, ее все любили. Она мне очень нравилась до тех пор, по крайней мере, пока не умер Джулиен. С ней легко было разговаривать. Она умела слушать собеседника, и это меня в ней всегда удивляло. Но стоило ей войти в комнату, как она тут же становилась центром всеобщего внимания. Можно сказать, она всех прочих затмевала. А кроме того, у нее еще был этот муж, судья Макинтайр.
Вот кто был горький пропойца. Вечно пьяный. И вечно затевал скандалы. Мне не раз приходилось отправляться на его поиски по всем ирландским барам на Мэгазин-стрит и приводить домой. Знаете ли, Мэйфейры на самом деле не были ему ровней. Это был образованный человек, ирландский аристократ, будьте уверены. Тем не менее, мне кажется, Мэри-Бет заставляла его чувствовать себя неполноценным. Вечно она его подкалывала, делала замечания по пустякам: то он забывал постелить салфетку на колени за обедом, то курил сигары в столовой, то прикусывал кончик вилки, и этот лязг раздражал ее. Она его все время оскорбляла. Но мне кажется, он по-настоящему любил жену. Поэтому она так легко могла его обижать. Он действительно любил ее. Нужно было ее знать, чтобы понять. Она не была красавицей. Дело совсем не в красоте. Но она была... она была абсолютно очаровательна! Я мог бы порассказать вам о ней и ее молодых кавалерах, но мне как-то не хочется обо всем этом распространяться. Меня удивляло то, что они часами сидели за столом после обеда - Мэри-Бет, судья Макинтайр, Джулиен, разумеется, и Клэй Мэйфейр, когда жил там. Я никогда не видел людей, которым нравилось бы так долго разговаривать после обеда.
Джулиен мог один справиться с бутылкой коньяка. А маленькая Стелла обычно засыпала у него на коленях. Хорошенькая такая, с кудряшками. И маленькая красавица Белл. Она обычно заходила в столовую с куклой в руках. И Дорогуша Милли. Все называли ее Дорогушей Милли в то время. Она была моложе Белл и относилась к ней, знаете ли, как-то с опаской. Белл понять было непросто. С первого взгляда она казалась вам такой милой, просто ангел во плоти, если вы понимаете, что я имею в виду. В доме было много и других родственников. Сын Джулиена, Гарланд, много проводил там времени после школы. И Кортланд, вот кто мне действительно нравился. Одно время поговаривали, что он хочет жениться на Милли, но она приходилась ему двоюродной сестрой, так как была дочкой Реми, а в то время уже было не принято заключать подобные браки. Милли так и не вышла замуж. Такая вот печальная история...
Но возьмем судью Макинтайра: этот ирландец никак не мог усидеть подле жены, если вы следите за моей мыслью. Ему нужно было мужское общество, где он мог бы выпить и поспорить, причем мужчины, как Джулиен, для него не годились, он любил находиться среди таких же, как он, - пьющих, сквернословящих ирландцев. Он проводил много времени в городе, в своем клубе, но часто уходил по вечерам в эти темные пивнушки на Мэгазин-стрит.
А если он оставался дома, то вел себя очень шумно. Тем не менее он был хорошим судьей. Пил лишь после работы, а так как он всегда возвращался домой рано, то у него было достаточно времени, чтобы напиться как следует к десяти вечера. После этого он отправлялся бродить по городу, и где-то около полуночи Джулиен обычно говорил мне: "Ричард, думаю, тебе следует пойти поискать его".
Джулиен относился ко всему спокойно. Считал судью Макинтайра забавным. Стоило судье что-нибудь изречь, он всегда смеялся. Судья, к примеру, заводил долгую речь об Ирландии, о политической ситуации в стране, а Джулиен, выслушав его до конца, весело замечал, сверкнув глазами: "А мне все равно, пусть хоть все поубивают друг друга". Судья Макинтайр начинал беситься. Мэри-Бет каждый раз смеялась, качала головой и пинала Джулиена под столом. В последние годы судья Макинтайр совсем спился. Как он дожил до таких лет, не понимаю. Умер лишь в 1925 году, спустя три месяца после смерти Мэри-Бет. Говорили, что от воспаления легких. Черта с два это было воспаление легких! Его нашли в канаве, знаете ли. А это был сочельник, и стоял такой холод, что трубы замерзали. Воспаление легких, как же. Я слышал, что, когда Мэри-Бет умирала, она сильно мучилась и ей давали чуть ли не смертельные дозы морфия. Она лежала в полубреду, а он заходил в спальню пьяный и будил ее, приговаривая: "Мэри-Бет, ты мне нужна". Пьяный дурачок. А она отвечала ему: "Иди сюда, Дэниел, ложись рядом". А ведь она так страдала от боли. Мне об этом рассказала Стелла... в последний раз, когда я ее видел. То есть когда она была живой. После этого я еще раз побывал в доме - на похоронах Стеллы. Она лежала в гробу. То, как Лониган закрыл рану, иначе как чудом не назовешь. Она лежала такая красивая, а вокруг толпились родственники. Но тот разговор состоялся у нас в последний раз, когда я видел ее живой, как я уже говорил... Вы бы послушали, что она рассказывала о Карлотте, как та холодно обходилась с Мэри-Бет в последние месяцы жизни, - у вас бы волосы дыбом стали.
Представьте себе, дочь, которая холодна с умирающей матерью. Но Мэри-Бет не обращала на это внимания. Она, как рассказывала Стелла, просто лежала в полузабытьи, страдая от боли и не зная, где находится, иногда вслух разговаривала с Джулиеном, словно тот был в комнате. Разумеется, Стелла не отходила от нее день и ночь, можете не сомневаться, Мэри-Бет очень любила Стеллу.
Да что там, однажды Мэри-Бет сама сказала мне, что могла бы запихнуть всех своих детей в мешок и швырнуть в Миссисипи, так она их любила. Только Стелла для нее что-то значила. Разумеется, она шутила. Она никогда не обходилась плохо со своими ребятишками. Я помню, как она часами читала вслух маленькому Лайонелу, а позже помогала ему делать уроки. Она наняла ему лучших учителей, когда он не захотел ходить в школу. Никто из ребятишек не делал больших успехов в школе, за исключением, разумеется, Карлотты. Стеллу исключили из трех разных школ, кажется. Только Карлотта хорошо училась, и это ей в жизни очень помогло.
Но о чем это я? Ах да. Иногда мне казалось, что в доме для меня нет места. В общем, я ушел. Отправился во Французский квартал. Это был расцвет Сторивилла, знаете ли, когда проституция была легальной. Джулиен когда-то самолично возил меня в "Зал из красного дерева" в заведении Аулу Уайт и в другие модные места, и он не возражал, если я посещал их один.
Ну так вот, в тот вечер я туда и отправился. И Джулиен не был против. Он уютно устроился в спальне на третьем этаже, обложившись книгами, с чашкой горячего шоколада и патефоном. Кроме того, он знал, что я ходил туда только смотреть. И вот прогуливаюсь я мимо всех этих лачуг - их когда-то называли притонами, знаете ли, - гляжу на девушек в дверях, которые знаками приглашают меня зайти, и, разумеется, не имею ни малейшего намерения это делать.
И тут мой взгляд падает на красивого юношу, я имею в виду, по-настоящему красивого. Он стоял в конце какой-то аллеи, сложив руки на груди и прислонившись к стене дома, и просто смотрел на меня. "Бон суар, Ричард", - произнес он, и я тут же узнал голос, французский акцент. Так говорил Джулиен. И я увидел, что этот человек и есть Джулиен! Только выглядел он лет на двадцать, никак не больше! Уверяю вас, я впервые в жизни так перепутался. Чуть не закричал. Это было хуже, чем увидеть привидение. А этот парень взял и пропал, просто исчез.
Я никак не мог найти экипаж и отправился пешком на Первую улицу. Дверь мне открыл Джулиен. Он был в халате, курил свою противную трубку и улыбался. "Я же говорил, что продемонстрирую тебе, как выглядел в двадцать лет!" - сказал он, рассмеявшись, и еще долго не мог успокоиться.
Я последовал за ним в большую гостиную. В то время это был прелестный зал, не то что теперь. Жаль, вы не видели. Обставлен абсолютно чудесной французской мебелью, в основном эпохи Людовика XV. Джулиен сам ее покупал в Европе, когда ездил туда с Мэри-Бет. Все такое легкое, элегантное - просто чудо. А что касается обстановки в стиле арт деко* [Арт деко - декоративный стиль, отличающийся яркими красками и геометрическими формами (20--30-е гг. XX в.)] - это Стелла постаралась. Она считала шиком понаставить везде пальмы в горшках! Из всей обстановки единственной приличной вещью был австрийский рояль. Дом смотрелся совершенно дико, когда я был там в последний раз на похоронах. Вы ведь знаете, конечно, что прощание со Стеллой было устроено в доме. Для нее даже не стали снимать ритуальный зал. Гроб с телом выставили в той самой комнате, где ее застрелили, вы знаете об этом? Я все оглядывался по сторонам, пытаясь представить, где именно произошло несчастье. И знаете ли, остальные проделывали то же самое. К тому времени Лайонел уже сидел под замком, разумеется. Мне все никак не верилось. В детстве Лайонел был такой милый мальчик, такой хорошенький. Они со Стеллой везде ходили вместе. Так о чем это я?
О да, о том невероятном вечере. Я увидел в городе молодого Джулиена, юношу-красавца, который обратился ко мне на французском. Вскоре я вернулся домой и уже шествовал за стариком Джулиеном в гостиную, где он опустился на диван, вытянул ноги и сказал: "Ах, Ричард, я мог бы так много тебе рассказать, так много показать. Но я теперь стар. И какой в том смысл? Одним из чудесных утешений в старости служит то, что не нужно больше стараться быть понятым всеми. Артерии неизбежно теряют эластичность, и это приводит к своего рода смирению".
Разумеется, я был все еще расстроен. "Джулиен, я требую, чтобы ты объяснил, как ты это проделал", - сказал я. Но он не стал отвечать. Словно меня вообще там не было. Он просто уставился в огонь. Зимой в той комнате всегда горели оба камина. Там устроено два камина, знаете ли, один чуть больше другого. Чуть позже Джулиен очнулся от своих грез и напомнил мне, что пишет историю своей жизни. Возможно, я обо всем прочту после его смерти. Впрочем, он не был уверен.
"Я жил в свое удовольствие, - сказал он. - Наверное, нехорошо радоваться жизни так, как радовался я. В мире еще так много несчастий, а я всегда отлично проводил время! Как-то несправедливо, правда? Мне следовало больше делать для других, гораздо больше. Мне следовало быть более изобретательным! Но обо всем этом ты сможешь прочитать позже в моей книге".
Он не раз повторял, что пишет автобиографию. Он действительно прожил очень интересную жизнь, знаете ли. Родившись задолго до Гражданской войны, он многое успел повидать на своем веку. Мы частенько с ним отправлялись в город верхом, и, когда проезжали Парк Одюбона*, [Одюбон, Джон Джеймс (1785--1851), натуралист и художник-анималист. Избран в Галерею славы в 1900 году. Его именем названо Национальное общество защитников природы.] он вспоминал те времена, когда вся эта земля принадлежала плантации. Он рассказывал о том, как ездил на пароходе по реке, посещал старый оперный театр и балы квартеронок. Он все говорил и говорил. Жаль, я не записывал за ним. Он любил рассказывать эти истории и маленькому Лайонелу со Стеллой, и те слушали, затаив дыхание. Он часто сажал их в карету вместе с нами, и мы отправлялись в город, где он показывал им разные дома во Французском квартале и рассказывал занятные истории.
Как мне хотелось прочитать его автобиографию. Помню, я несколько раз заходил в библиотеку и видел, что он что-то пишет, и он каждый раз говорил, что это его автобиография. Он писал от руки, хотя у него была пишущая машинка. Ему совсем не мешало присутствие детей. Будь то Лайонел, читающий у камина, или Стелла, расположившаяся с куклами на диване, не имело для него значения, он продолжал писать свою автобиографию.
И что, как вы думаете, произошло? Когда он умер, оказалось, что нет никакой истории жизни. Так мне сказала Мэри-Бет. Я умолял дать мне посмотреть его рукопись. Она лишь небрежно отмахнулась, сказав, что ничего не осталось. Но трогать что-либо на письменном столе запретила. Выдворила меня из библиотеки, а дверь заперла на ключ. О, я возненавидел ее тогда, по-настоящему возненавидел. Все это она проделала не наигрывая, абсолютно естественно. Любой бы подумал, что она говорит правду, так уверенно она держалась. Но ведь я видел эту рукопись собственными глазами. Но потом все-таки она дала мне одну вещь, принадлежавшую Джулиену, за что я навек ей благодарен.
При этих словах Ллуэллин достал красивое кольцо с драгоценным камнем красного цвета и показал мне. Я похвалил кольцо и сказал, что меня интересует расцвет Сторивилла. Каково это было посещать Сторивилл с Джулиеном? Ответ был довольно пространным:
- О, Джулиен любил Сторивилл, по-настоящему любил. А женщины из "Зеркального зала" заведения Лулу Уайт обожали его, можете не сомневаться. Они обхаживали его, словно он был король. Так было везде, куда бы он ни пошел. Однако там происходило многое из того, о чем мне бы не хотелось рассказывать. Не то чтобы я ревновал Джулиена, просто все это здорово шокировало чистюлю-янки, каким я был когда-то в молодости. - Ллуэллин рассмеялся- Но вы поймете лучше, что я имею в виду, если я все-таки расскажу вам кое-что.
Впервые Джулиен отвез меня в Сторивилл зимой, он приказал кучеру остановиться возле парадного входа одного из лучших домов. В то время там играл пианист - точно не помню, кто именно - то ли Мануэль Перес, то ли Джелли Ролл Мортон*, [Мортон, "Джелли Ролл" (Фердинанд Джозеф Ла Мент) (1885--1941). Джазовый музыкант (пианист) и композитор. Один из создателей новоорлеанского стиля джаза.] - я никогда не увлекался джазом и регтаймом, в отличие от Джулиена. Он просто обожал того музыканта - поклонники обычно обращались к таким пианистам "маэстро", знаете ли, - и мы уселись в гостиной послушать музыку и выпить шампанского, очень хорошего шампанского, между прочим. Тут налетели со всех сторон девушки в безвкусных побрякушках и принялись корчить из себя титулованных особ - там была герцогиня такая-то и графиня такая-то; все они наперебой пытались привлечь Джулиена, а он держался любезно со всеми. Наконец он сделал свой выбор: это была уже немолодая женщина ничем не примечательной наружности, что меня очень удивило, но он сказал, что мы все отправляемся наверх. Разумеется, я не хотел быть с ней, меня ничто бы не заставило быть с ней, но Джулиен лишь улыбнулся и сказал, что мне следует посмотреть, и таким образом я узнаю кое-что об этой жизни. Очень характерно для Джулиена.
И что же произошло наверху в спальне, как вы думаете? Джулиена интересовала вовсе не эта женщина, а ее две дочери, девяти и одиннадцати лет. Они вроде бы помогали готовиться, осматривали Джулиена, как бы это поделикатнее выразиться, чтобы убедиться, что он здоров... а затем водные процедуры. Уверяю вас, я просто окаменел, когда смотрел, как дети исполняют эти интимные обязанности. А знаете ли вы, что, когда Джулиен занялся их матерью, эти две маленькие девочки оставались на постели? Они обе были очень хорошенькие, одна - брюнетка, вторая - блондинка. Представьте, на них были коротенькие рубашечки и темные чулки и выглядели они очень соблазнительно, даже для меня. Сквозь рубашки просвечивали их маленькие сосочки. У них даже почти не было бюста. Не знаю, право, почему все это показалось мне таким соблазнительным. Девочки уселись возле высокой резной спинки кровати - это было жуткое сооружение массового производства, высотой до потолка, с балдахином, увенчанным короной, - и они даже целовали Джулиена, как ангелочки, когда он... он... возлег с их матерью, если можно так сказать.
Мне никогда не забыть этих детей, которым все происходящее казалось таким естественным! Так же как и Джулиену.
Разумеется, он вел себя так изящно, насколько это возможно в подобной ситуации. Глядя на него, вы бы подумали, что это Дарий, персидский царь, а дамы - его гарем, до такой степени в нем не было ни малейшего смущения или грубости. Потом он выпил шампанского, и девочки тоже пили. Мамаша попыталась обратить свои чары на меня, но я отказался наотрез. Джулиен готов был остаться там на всю ночь, но я попросил его уехать. Он как раз обучал обеих девочек "новому стихотворению". Кажется, он каждый раз учил их какому-то стиху, когда приезжал, и они прочитали ему наизусть три или четыре прошлых урока, причем там был шекспировский сонет. А новое стихотворение принадлежало перу Элизабет Барретт Браунинг*. [Браунинг, Элизабет Барретт (1806--1861) английская поэтесса, получившая известность благодаря своей любовной лирике.]
Мне не терпелось покинуть это заведение. По дороге домой я буквально обрушился на него. "Джулиен, кем бы мы ни были, но мы взрослые люди. А они еще совсем дети", - сказал я. Он, как всегда, оставался невозмутим. "Да брось ты, Ричард, - сказал он, - не глупи. Таких детей называют случайными. Они родились в публичном доме и проживут там всю жизнь. Я не причинил им никакого вреда. И если бы я не был с их матерью сегодня вечером, мое место занял бы кто-нибудь другой. Но одно меня поражает во всем этом, Ричард: жизнь берет свое, несмотря ни на что. Конечно, они влачат жалкое существование. Да и как могло быть иначе? Тем не менее эти девчушки умудряются жить, дышать, даже радоваться. Они смеются, они полны любознательности и нежности. Они приспосабливаются - вот нужное слово. Они приспосабливаются и по-своему тянутся к звездам. Меня это не перестает удивлять. Они мне напоминают дикие цветы, которые растут в расщелинах мостовой, тянутся к солнцу, несмотря на то что на них все время наступают чьи-то подошвы".
Я не стал с ним дальше спорить. Помню, он еще долго не умолкал. Говорил, что в каждом городе страны есть дети еще более несчастные, чем те две девочки. Разумеется, от этого его поступок не становился лучше.
Я знаю, он часто наведывался в Сторивилл, но меня уже не брал. Я вам расскажу еще кое-что довольно странное... - Тут Ллуэллин замолчал в нерешительности. Мне пришлось его чуть подбодрить. - Джулиен имел обыкновение брать с собой Мэри-Бет. Он брал ее в заведение Лулу Уйат и другие притоны, при этом Мэри-Бет переодевалась мужчиной.
Я не раз наблюдал, как они вместе уходили из дома веселиться. Если бы вы увидели Мэри-Бет, вы бы все поняли. Она не была уродливой, никоим образом, но и хрупкой ее тоже нельзя было назвать. Высокая, крепкого сложения, с довольно крупными чертами лица. В костюме-тройке из гардероба собственного мужа она выглядела чертовски красивым мужчиной. Волосы она прятала под шляпой, шею оборачивала шарфом и иногда надевала очки, хотя я не совсем понимаю зачем, и в таком виде отправлялась вместе с Джулиеном.
На моей памяти это происходило по крайней мере раз пять. А позже они обсуждали, как ловко она всех провела. Судья Макинтайр иногда сопровождал их, но мне кажется, Джулиену и Мэри-Бет это не очень нравилось.
А потом однажды Джулиен рассказал мне, что именно так судья и Мэри-Бет Мэйфейр познакомились - это произошло в Сторивилле, примерно за два года до моего приезда. В то время он еще не был судья Макинтайр, просто Дэниел Макинтайр. Он увидел Мэри-Бет в игорном зале и весь вечер играл с ней и Джулиеном, не подозревая, что Мэри-Бет женщина, а когда утром все раскрылось, он уже не смог оставить ее.
Джулиен подробно мне обо всем рассказал. Сначала они решили просто побродить по городу, послушать музыку "Раззи Даззи Спазм Бенд". Об этом ансамбле вы наверняка слышали. Здорово играли ребята, Джулиен и Мэри-Бет, которая, отправляясь на эти экскурсии, называла себя Жюлем, случайно оказались в "Вилли Пьяна", там они наткнулись на Дэниела Макинтайра и начали вместе шататься по всем местам в поисках хорошего бильярдного стола, потому что Мэри-Бет отлично катала шары.
День уже был в разгаре, когда они решили разойтись по домам. Судья Макинтайр успел переговорить о делах с Джулиеном, и так как он не был еще судьей, конечно, а обыкновенным юристом, они договорились встретиться за городом, пообедать и обсудить, что Джулиен мог сделать, чтобы помочь Макинтайру устроиться в какую-нибудь фирму. В ту минуту, когда судья, прощаясь с "Жюлем", крепко обнял его, Мэри-Бет сорвала с головы шляпу, и по ее плечам рассыпались черные волосы; она сказала ему, что никакой она не "Жюль", и судья чуть не умер от изумления.
Думаю, он полюбил ее с того самого дня. Я появился год спустя после их женитьбы, и у них уже была мисс Карлотта, совсем еще крошка, а через десять месяцев родился Лайонел, спустя еще полтора года - Стелла, самая хорошенькая из всех детей.
По правде говоря, судья Макинтайр никогда не переставал любить Мэри-Бет. Вот в чем беда. Тысяча девятьсот тринадцатый был последним моим годом, проведенным в их доме, к тому времени Дэниел судействовал более восьми лет, и все благодаря влиянию Джулиена; и вот что я вам скажу: он любил Мэри-Бет ничуть не меньше, чем прежде. И она тоже по-своему его любила. Не думаю, что иначе она стала бы терпеть его.
Конечно, у нее были молодые люди. Прислуга все время об этом сплетничала. Все эти помощники конюхов и посыльные отличались приятной внешностью. Их часто можно было видеть на задней лестнице, когда они с перепуганным видом покидали дом через черный ход. Но она любила судью Макинтайра, по-настоящему любила, и вот что еще я вам скажу: думаю, он не догадывался об этом. Он все время был чертовски пьян. А что до Мэри-Бет, то, казалось, ее ничто не трогает. Она была самым спокойным человеком из всех, кого я знал. Ничто не могло ее вывести из себя, по крайней мере надолго. Пусть она была не очень терпелива с теми, кто противоречил ей, но, знаете ли, она никогда не стремилась наживать себе врагов. Она никогда ни с кем не боролась и никому не навязывала свою волю.
Меня всегда поражало, как она ладила с Карлоттой, которой в пору моего отъезда было тринадцать лет. Это был не ребенок, а настоящая ведьма! Она хотела учиться подальше от дома, а Мэри-Бет пыталась отговорить ее от этого, но девчонка уперлась, и Мэри-Бет пришлось в конце концов смириться.
Мэри-Бет легко расставалась с людьми, так это и было. Можно сказать, она рассталась с Карлоттой. Наверное, это объясняется ее холодностью, которая иногда могла свести с ума. Мне никогда не забыть, как она выдворила меня из библиотеки, а затем из моей комнаты на третьем этаже, когда умер Джулиен. Все это она проделала абсолютно спокойно. "Теперь ступай, Ричард, на кухню, выпей кофе, а затем начни собирать вещи", - сказала она, словно разговаривала с малым ребенком. Она на удивление быстро купила мне этот домик. То есть Джулиена не успели еще похоронить, как она купила его и заставила меня переехать. Разумеется, это были деньги Джулиена.
Она никогда не волновалась. Только однажды я видел ее взволнованной, когда сказал ей, что Джулиен умер. Да, по правде говоря, она буквально помешалась. Но совсем ненадолго. Затем, убедившись, что он действительно отошел в иной мир, она словно очнулась и начала прибирать его и кровать, на которой он лежал. И больше я не видел, чтобы она пролила хоть слезинку.
Впрочем, я могу вам рассказать нечто странное о похоронах Джулиена Мэри-Бет совершила необычный поступок. Прощание устроили в главном зале, разумеется. Джулиен лежал в открытом гробу, очень красивый, и попрощаться с ним съехались Мэйфейры со всей Луизианы. Две улицы возле особняка были запружены экипажами и авто. Шел ливень, да еще какой! Казалось, ему не будет конца. Дождь стеной стоял вокруг дома. Но главное было не в этом. Родственники устроили бдение у гроба. Разумеется, это не были поминки перед погребением, как принято у ирландцев, слишком уж шумно они себя вели для такого случая, но вино и угощение подавали, и судья, естественно, напился вдребезги. И в какой-то момент, среди всего этого шума и суеты, в доме, где было полно людей и в зале, и в прихожей, и в задней столовой, и в библиотеке, и на лестнице - в общем, везде, - Мэри-Бет подвинула к гробу стул с высокой спинкой, села, опустила руку в гроб и взяла мертвого Джулиена за руку, она так и просидела на том стуле все время, погрузившись в дрему и склонив голову набок, не выпуская руки Джулиена, а родственники чередой шли прощаться, преклоняя колени перед гробом.
Очень трогательное зрелище. И как я ни ревновал к ней Джулиена при жизни, в эту минуту я ей все простил. Мне самому хотелось поступить так же. Покойный Джулиен был очень красив. Видели бы вы то море открытых зонтов на кладбище на следующий день! А когда гроб опустили в склеп, уверяю вас, внутри у меня что-то умерло. И в ту минуту Мэри-Бет подходит ко мне, обнимает меня за плечи и шепчет так, чтобы мне было слышно: "Аu revoir, mon cher Julien!"* ["Прощай, мой дорогой Джулиен!" (фр.)] Она сделала это для меня, я знаю. Она сделала это для меня, и это был ее самый добрый поступок по отношению ко мне за всю жизнь. И до своего смертного часа она отрицала, что Джулиен когда-либо писал автобиографию.
Тут я перевел его рассказ в другое русло, спросив, плакала ли на похоронах Карлотта.
- Вот уж нет. Даже не помню, была ли она там. Такая ужасная девочка. Угрюмая и враждебная. Мэри-Бет относилась к этому спокойно, но Джулиен всегда очень огорчался из-за нее, и Мэри-Бет приходилось его успокаивать. Джулиен как-то сказал мне, что Карлотта попусту растратит свою жизнь, точно так, как растратила его сестра, Кэтрин.
"Некоторым людям, не нравится жить, - сказал он. Не странно ли это? - Они просто не выносят саму жизнь и воспринимают ее как какое-то ужасное заболевание". Тогда я просто рассмеялся. Но с тех пор я часто вспоминаю эти слова Джулиен любил жизнь. По-настоящему любил. Он первый в семье купил автомобиль. Вы не поверите, это был "Штутц-Бэркат"! И он катался в этой штуковине по всему Новому Орлеану. Он обожал автомобильные прогулки!
Обычно он усаживался на переднее сиденье рядом со мной - я, разумеется, садился за руль, - завернутый в плед, в защитных очках, и хохотал и веселился всю поездку, особенно когда мне приходилось вылезать из машины, чтобы завести ручкой эту колымагу! Впрочем, это действительно было весело. Стелла тоже любила эту машину. Жаль, у меня ее нет теперь. Знаете, Мэри-Бет пыталась подарить ее мне, а я отказался. Наверное, не хотел за ней смотреть. Следовало все же принять подарок.
Мэри-Бет позже подарила эту машину одному из своих кавалеров, какому-то ирландскому парню, которого наняла кучером. Насколько я помню, он ничего не смыслил в лошадях. Да ему и не нужно было. Кажется, позже он стал полицейским. И она подарила ему машину. Я знаю, потому что однажды видел его в этой машине, мы поговорили, и он рассказал мне о подарке. Разумеется, он ни слова не сказал против бывшей хозяйки. На это ему ума хватило. Но представьте только, что ваша хозяйка запросто дарит вам машину. Можете мне поверить, некоторые фокусы Мэри-Бет доводили ее родственников до бешенства. Но они не осмеливались говорить с ней об этом. А она держалась как ни в чем не бывало и поступала так, как ей заблагорассудится, словно самые странные номера, которые она выкидывала, были абсолютно в порядке вещей.
Но знаете, несмотря на всю ее холодность, она любила жизнь ничуть не меньше Джулиена. По-настоящему любила. Да, Джулиен жил со вкусом. Его и стариком-то нельзя было назвать.
Джулиен рассказал мне, как они вместе с Кэтрин развлекались до войны. Он проделывал с ней тот же трюк, что и с Мэри-Бет. Только в те дни еще не было никакого Сторивилла. Они отправлялись на Галлатен-стрит, в прибрежный бар с самой дурной репутацией. Кэтрин наряжалась молодым матросом, а голову обвязывала бинтами, чтобы спрятать волосы.
"Она была восхитительна, - говорил Джулиен, - видел бы ты ее тогда. А потом этот Дарси Монехан погубил ее. Она продала ему свою душу, Послушай меня, Ричард, если ты когда-нибудь будешь готов продать свою душу, то не продавай ее другому человеку. Даже думать об этом - скверное дело".
Джулиен часто говорил странные вещи. Конечно, к тому времени, когда я появился в том доме, Кэтрин была уже выжившей из ума старухой. Просто сумасшедшей, уверяю вас, упрямо бубнила одно и то же, действуя людям на нервы.
Обычно она сидела на скамейке на заднем дворе и разговаривала со своим покойным мужем, Дарси. Джулиен находил это отвратительным. Как и ее религиозность. И мне кажется, она имела какое-то влияние на Карлотту, хотя та и была совсем маленькой. Впрочем, я никогда не был в этом уверен. Карлотта часто ходила вместе с Кэтрин на мессу в собор.
Помню, как-то раз Карлотта жутко поругалась с Джулиеном, но я так и не узнал, из-за чего произошла ссора. Джулиен был таким приятным человеком, он так легко нравился людям. Но этот ребенок не выносил его. Карлотта не могла даже находиться рядом с ним. Они закрылись в библиотеке и кричали друг на друга. Кричали по-французски, так что я не понял ни слова. Наконец Джулиен вышел и отправился наверх. В глазах его стояли слезы, лицо было оцарапано, и он прижимал к царапине платок. Думаю, эта маленькая чертовка напала на него. Это был единственный раз, когда я видел, что он плачет.
А эта ужасная Карлотта, холодная, злобная девчонка, просто стояла и смотрела, как он поднимается по лестнице, а потом заявила, что пойдет на крыльцо дожидаться возвращения папочки.
Мэри-Бет услышала и сказала: "Что ж, тебе придется ждать очень долго, потому что отец уже напился в клубе, и в карету его посадят не раньше десяти. Так что надень пальто, прежде чем выходить на улицу".
Мэри-Бет и не думала язвить, это был просто совет, высказанный ровным тоном, каким она говорила всегда, но видели бы вы, как дочь взглянула на нее в тот момент. Думаю, Карлотта винила мать в том, что отец пьет, и, если я прав, тогда это было очень глупо с ее стороны, хотя какой спрос с ребенка Такой человек, как Дэниел Макинтайр, все равно стал бы пить, женись он хоть на Деве Марии, хоть на вавилонской блуднице. Для него это было все равно. Он сам мне рассказывал, как умер от пьянства его отец, а до этого его дед. И тому и другому было всего лишь по сорок восемь. И судья боялся, что он тоже умрет в сорок восемь. Не знаю, удалось ли ему пережить свои сорок восемь. Вы же знаете, у его семьи были деньги. Много денег. Если вы спросите меня, то я скажу, что благодаря Мэри-Бет судья Макинтайр продержался гораздо дольше, чем мог бы в любом другом случае.
Но Карлотта никогда этого не понимала. И даже не пыталась понять. Мне кажется, Лайонел понимал, да и Стелла тоже. Оба любили своих родителей, по крайней мере мне всегда так казалось. Может быть, временами Лайонел чуть стыдился судьи, но он был хороший мальчик, преданный сын. А Стелла просто обожала мать и отца.
Ох уж этот Джулиен. Помню, в последний год жизни он совершил непростительную вещь. Повез Лайонела и Стеллу осматривать Французский квартал, так называемые непристойные дома, а ведь ребятишкам тогда было всего лишь десять и одиннадцать лет - я не шучу! И знаете, я полагаю, что он проделывал такое не впервые. Думаю, просто на этот раз он не сумел скрыть от меня эту безумную затею. И знаете, он нарядил Стеллу как мальчика, в матросский костюмчик, и выглядела она очень славно. Они весь вечер разъезжали по улицам Французского квартала, он показывал им, где находятся шикарные заведения, хотя, конечно, внутрь он их не заводил - уверен, даже Джулиену подобное не сошло бы с рук, - но одно могу сказать наверняка; во время прогулки они пили.
Когда гуляки вернулись домой, я не спал. Лайонел вел себя тихо, он всегда был спокойный мальчик. Но Стелла вся горела от возбуждения после того, что увидела - всех этих женщин прямо на улице, возле притонов. Мы уселись на лестнице, Стелла и я, и долго шептались, обсуждая прогулку, после того как Лайонел помог Джулиену подняться к себе на третий этаж и уложил его спать.
Потом мы со Стеллой отправились на кухню и открыли бутылку шампанского. Она заявила, что достаточно взрослая и вправе выпить глоток-другой; конечно, она не стала меня слушать, да и кто я был такой, чтобы останавливать ее. Дело кончилось тем, что она, Лайонел и я протанцевали на заднем дворике до самого рассвета. Стелла танцевала регтайм-дэнс, которому научилась во время прогулки. Она сказала, что Джулиен отвезет их в Европу и покажет весь мир, но, разумеется, ничего этого не произошло. Думаю, они знали не больше моего, сколько лет Джулиену. Когда я увидел на могильной плите год рождения - 1828, то испытал шок, уверяю вас. Только тогда я многое понял. Не удивительно, что он был способен заглядывать в будущее - ведь на его глазах прошел целый век.
И Стелле предстояло прожить долгую жизнь. Как-то она сказала несколько слов, которых мне не забыть. Произошло это спустя много лет после смерти Джулиена. Мы вместе обедали в ресторане "У двух сестер". В то время у нее уже была Анта, ну и, разумеется, она не стала утруждаться, чтобы выйти замуж или хотя бы назвать отца. Это еще та история, я вам скажу. Из-за нее все общество буквально пришло в бешенство. Но о чем это я говорил? Мы обедали, и она сказала, что будет жить столь же долго, как Джулиен. Сказала, что Джулиен взглянул на ее ладонь и изрек предсказание. Она собиралась жить долго.
Подумать только, пасть от руки Лайонела в неполных тридцать лет! Боже мой! Но вы ведь понимаете, что за всем этим стояла Карлотта?
К этому времени Ллуэллин уже едва шевелил языком. Я принялся расспрашивать его о Карлотте и о выстреле, но он не стал об этом больше говорить. Разговор начал пугать его. Он перевел его на другую тему и принялся бормотать о том, как бы ему хотелось получить "автобиографию" Джулиена. По его словам, он готов был все отдать, чтобы однажды попасть в особняк и забрать рукопись, если она до сих пор хранится в той комнате наверху. Но пока там живет Карлотта, у него нет ни малейшего шанса.
Знаете, там есть чердак, где устроены кладовые под крышей, вдоль всего дома. С улицы ничего не видно, но это так. Джулиен хранил там свои сундуки. Бьюсь об заклад, именно туда Мэри-Бет спрятала его автобиографию. Она даже не стала утруждаться, чтобы сжечь ее. Это было не в ее характере. Просто она не хотела, чтобы бумаги попали в мои руки. А затем в доме поселилась та гадина Карлотта. Кто знает, что она сделала со всеми вещами Джулиена?
Не желая упускать возможности, я настойчиво поинтересовался, не происходило ли в доме чего-нибудь странного, сверхъестественного. (Имея в виду других призраков, не вызванных Джулиеном.) Это был, конечно, один из тех наводящих вопросов, каких я стараюсь избегать, но за несколько часов, проведенных со мной, Ллуэллин ни словом не обмолвился по этому поводу, если не считать странного случая с Джулиеном. Мне этого было мало, я хотел услышать что-то еще.
Его реакция на мой вопрос о привидениях была очень бурной.
- А, вот вы о чем, - сказал он. - Это было ужасно, просто ужасно. О таком не рассказывают. Кроме того, скорее всего, со мной сыграло шутку мое воображение.
Он почти совсем отключился. Я помог ему добраться до квартиры над книжной лавкой. Он снова и снова повторял, что Джулиен оставил ему деньги на дом и на лавку. Джулиен знал, что Ллуэллин любит поэзию и музыку и что ему ненавистна его работа клерком. Джулиен хотел дать ему возможность обрести свободу, что и сделал. Но единственной книгой, которой не хватало Ллуэллину, было жизнеописание Джулиена.
Мне больше так и не удалось вызвать его на такую долгую и откровенную беседу. Когда я вновь попытался поговорить с Ллуэллином несколько дней спустя, он держался вежливо, но очень осторожно. Извинился за то, что выпил лишнего и чересчур много болтал, хотя, как он сказал, ему понравилась наша встреча. Я не сумел еще раз уговорить его отобедать со мной или побеседовать подробно о Джулиене Мэйфейре.
Я еще несколько раз заглядывал к нему в лавку. Задавал ему много вопросов о семье Мэйфейров. Но я так и не смог вновь завоевать его доверие. Однажды я снова спросил, правду ли говорят люди, что дом на Первой улице посещают привидения. Об этом ходило столько всяких слухов.
Лицо его приняло то самое выражение, которое я видел в первую нашу встречу. Он отвел глаза и вздрогнул.
- Не знаю, - сказал он. - Может, там и было привидение, как вы говорите, я не люблю думать о таких вещах. Мне всегда казалось, что это... наказание свыше, знаете ли, что мне все пригрезилось.
Когда я на него нажал, возможно излишне, он признался, что Мэйфейры - довольно странное семейство.
- Не дай вам Бог досадить этим людям. Взять, к примеру, Карлотту Мэйфейр. Она настоящее чудовище, без преувеличения.
Выглядел он при этом очень смущенным. Я спросил, не навредила ли она ему чем-нибудь, а он лишь отмахнулся, сказав, что она всем вредит. Было видно, что он встревожен, сбит с толку. Затем он произнес нечто весьма любопытное, и я записал его слова тотчас по возвращении в отель. Он сказал, что никогда не верил в жизнь после смерти, но когда он думает о Джулиене, то приходит к убеждению, что тот все еще где-то существует.
- Знаю, вы сочтете, что я сошел с ума, раз говорю такое, - сказал он, - но готов поклясться, что это истина. Ночью, после нашей с вами первой встречи, мне приснился Джулиен. Он многое мне сказал. Когда я проснулся, то не смог ясно припомнить весь сон, но у меня осталось ощущение, будто Джулиен не хочет, чтобы мы с вами снова беседовали. Я и сейчас не хотел ни о чем говорить, но... в общем, мне кажется, я должен был вам это сказать.
Я ответил, что верю ему. Ллуэллин продолжал рассказывать о Джулиене, который во сне был не таким, каким он его помнил. Что-то в его образе определенно изменилось.
- Он показался мне мудрее, добрее, как раз таким, каким и должен быть, по нашим представлениям, любой, кто отошел в иной мир. И он не выглядел старым. Впрочем, и молодым его тоже нельзя было назвать. Я никогда не забуду этот сон. Он был... абсолютно реальный. Готов поклясться, что Джулиен стоял у моей кровати. И одну вещь, которую он сказал, я все-таки запомнил. Он сказал, что в жизни есть неизбежные явления, но и их можно предотвратить.
- Какие явления? - спросил я.
Он покачал головой. И больше не сказал ни слова, несмотря на все мои попытки надавить на него. Однако он признал, что не помнит, чтобы Джулиен запрещал нам разговаривать. Но уже то, что Джулиен появился в его сне, заставило Ллуэллина почувствовать себя предателем. Мне так и не удалось заставить его повторить эту историю, когда представился следующий случай встретиться.
В последний раз я видел Ллуэллина в конце августа 1959 года. Это был уже совсем больной человек. У него сильно дрожал рот и левая рука, а речь была не совсем ясная. Я понимал его с трудом. Я честно признался, что его рассказ о Джулиене означал для меня очень много, что я до сих пор интересуюсь историей семьи Мэйфейр.
Сначала мне показалось, что он не вспомнил ни меня, ни нашу с ним встречу, - такой отрешенный у него был вид. Потом он, видимо, узнал меня и разволновался.
- Пройдемте со мной в подсобку, - сказал он, безуспешно пытаясь подняться из-за конторки; пришлось мне помочь ему. Он нетвердо держался на ногах. Мы прошли в дверной проем, завешанный пыльной шторой, и оказались в маленьком складском помещении; там он остановился и уставился на что-то, но я ничего не увидел.
Он как-то странно рассмеялся и махнул рукой, словно отпуская кого-то. Затем он достал коробку, откуда вынул трясущимися руками пачку фотографий. На всех снимках был Джулиен. Ллуэллин передал мне фотографии и, казалось, хотел что-то произнести, но язык его не слушался.
- Не могу выразить, что они значат для меня, - сказал я.
- Понимаю, - ответил он. - Потому и хочу, чтобы они хранились у вас. Вы единственный, кто сумел понять Джулиена.
И тогда мне стало грустно, ужасно грустно. Действительно ли я сумел понять этого человека? Наверное, да. Ллуэллин представил мне Джулиена Мэйфейра как живого, и я нашел его неотразимым.
- Моя жизнь была бы совсем другой, - сказал он, - если бы не встреча с Джулиеном. Знаете, я потом больше не встретил никого, кто мог бы с ним сравняться. А еще этот магазин, не знаю, как бы я выжил без него, хотя в конце концов я мало чего достиг.
Тут он словно отмахнулся от всех мрачных мыслей и улыбнулся мне.
Я задал ему еще несколько вопросов, но он тоже от них отмахивался. Наконец один вопрос его заинтересовал.
- Джулиен страдал перед смертью? - спросил я. Старик задумался, затем покачал головой.
- Нет, не очень. Разумеется, ему не нравилось, что он парализован. Да и кому такое понравится? Но он любил книги. Я все время читал ему. Умер он ранним утром. Я знаю это, потому что просидел с ним до двух часов ночи, затем погасил лампу и спустился вниз.
Ну вот, около шести утра меня разбудила буря. Полил такой сильный дождь, что с подоконников текло. И клены перед домом оглушительно шумели. Я тут же побежал наверх посмотреть, как там Джулиен. Его кровать стояла как раз у окна.
Ну и что вы думаете? Ему как-то удалось сесть и открыть окно; он так и умер, перегнувшись через подоконник, лежал с закрытыми глазами, такой умиротворенный, будто хотел сделать глоток свежего воздуха, и когда ему это удалось, то силы оставили его и он упал замертво, словно заснул, склонив голову набок. Это было бы очень мирное зрелище, если бы не буря, потому что дождь лил прямо на него и ветер задувал в комнату листья.
Позже врачи сказали, что у него случился обширный удар. Вообще непонятно, как он сумел открыть окно. Я тогда промолчал, но, знаете ли, мне пришла в голову мысль...
- Да? - с готовностью откликнулся я.
Но Ллуэллин лишь пожал плечами и затем продолжил чрезвычайно невнятно:
- Мэри-Бет буквально обезумела, когда я позвал ее. Она стащила его с подоконника и уложила на подушку.
Даже ударила его по щеке. "Просыпайся, Джулиен, - кричала она, - не оставляй меня так рано!" Мне чертовски трудно было закрыть окно. А потом одну фрамугу все-таки сорвало с петель. Такая жуть.
Затем наверх поднялась эта ужасная Карлотта. Все люди как люди - подходили поцеловать его, отдать дань уважения; дочка Реми, Дорогуша Милли, помогала нам прибирать постель. Но эта жуткая Карлотта даже приблизиться к нему не захотела, не то чтобы помочь нам. Просто стояла на лестничной площадке, сцепив руки на животе, словно маленькая монашка, и смотрела в дверь.
Там была Белл, прелестная Белл. Ангелочек Белл. Она пришла со своей куклой и ударилась в слезы. Потом Стелла забралась на кровать и улеглась рядом с Джулиеном, положив руку ему на грудь.
Белл сказала: "Просыпайся, дядя Джулиен". Наверное, слышала, как ее мама говорила это. Ах, Джулиен, бедный милый Джулиен. Он в конце концов обрел мир и покой - голова на подушке, веки сомкнуты.
Ллуэллин заулыбался, тряся головой, а затем начал тихо смеяться, как будто вспомнил нечто трогательное. Он что-то сказал, но что именно, нельзя было разобрать. Затем он с трудом прокашлялся.
- Ах эта Стелла, - сказал он. - Все любили Стеллу. Кроме Карлотты. Эта змея никогда ее не любила... - Голос его затих.
Я попробовал проявить настойчивость, еще раз прибегнув к наводящим вопросам, которые я взял себе за правило не задавать. Завел разговор о привидениях. Упомянул, что очень многие люди считали, будто в особняке водятся привидения. - Думаю, если бы это было так, вы бы знали, - сказал я.
Не уверен, что Ллуэллин понял меня. Он вернулся за свою конторку, сел и, когда я уже решил, что ответа мне не дождаться, вдруг заговорил. По его словам выходило, будто в доме было что-то не так, но он не знал, чем это объяснить.
- Там было нечисто, - сказал он, и на лице ею вновь появилось отвращение, - Я мог бы поклясться, они все об этом знали. Иногда у меня возникало такое чувство, будто... за нами кто-то все время наблюдает.
- Может, за этим что-то скрывалось? - не отставал я от старика - я ведь тогда был молод, безжалостен и полон любопытства, к тому же еще не понимал, что значит быть старым.
- Я пытался обсудить это с Джулиеном, - ответил Ллуэллин, - говорил, что оно в комнате, рядом с нами, что мы не одни, что оно... наблюдает за нами. Но каждый раз он посмеивался, как любил посмеиваться над всем остальным. Он уверял меня, что нельзя быть таким стеснительным. Но я мог бы поклясться, что оно было там! Оно появлялось каждый раз, когда мы с Джулиеном... сами знаете... были вместе.
- А вы сами видели что-нибудь?
- Только в последние дни, - сказал он, потом еще что-то добавил, но я не смог разобрать. Когда же я опять начал настаивать, он покачал головой и многозначительно поджал губы, что было его привычкой. Затем он перешел на шепот. - Должно быть, мне все привиделось. Но я мог бы поклясться, что в те последние дни, когда Джулиен был уже совсем плох, оно точно было там. Оно было в комнате Джулиена, оно было в его постели.
Старик взглянул на меня, как бы оценивая мою реакцию. Уголки его губ скривились в усмешке, глаза поблескивали из-под кустистых бровей.
- Жуткое, жуткое существо, - прошептал он, качая головой, и его всего передернуло.
- Вы видели его?
Он отвел взгляд. Я задал еще несколько вопросов, но уже понимал, что потерял его внимание. Когда он снова заговорил, я сумел разобрать несколько слов: другие обитатели дома знали об этом существе, знали и притворялись, что не знают. Потом он взглянул на меня и сказал; - Они не хотели, чтобы я знал о том, что им известно. Они все знали. Я сказал Джулиену: "В этом доме есть еще кто-то, и ты его знаешь, как знаешь его вкусы и прихоти, но ты отказываешься признаться мне в этом". А он ответил: "Да брось ты, Ричард", и использовал всю свою силу убеждения, так сказать, чтобы заставить меня, знаете ли, позабыть обо всем. А затем, в ту последнюю неделю, в ту ужасную последнюю неделю, существо появилось в его комнате, в его постели. Я знаю точно. Я проснулся в кресле и увидел его. Уверяю вас. Я увидел его. Это был призрак мужчины, и он занимался любовью с Джулиеном. Боже мой, какое зрелище. Я ужаснулся, потому что понял: этот мужчина не настоящий. Он не мог быть настоящим. И тем не менее я видел его.
Ллуэллин отвел взгляд, и губы его задрожали еще сильнее. Он пытался вынуть из кармана носовой платок, но у него ничего не получалось, а помочь ему я не решился.
Я принялся дальше расспрашивать его, формулируя вопросы как можно мягче. Мой собеседник либо не слышал меня, либо не хотел отвечать. Старик обмяк на стуле, и вид у него был такой, словно в любую минуту он мог умереть от дряхлости.
Потом он покачал головой и заявил, что больше не в состоянии разговаривать. Вид у него действительно был крайне изможденный. Ллуэллин сказал, что больше не проводит в лавке целый день и скоро отправится наверх. Я сердечно поблагодарил его за фотографии, а он пробормотал, что был рад повидать меня и ждал моего прихода, чтобы подарить эти снимки.
Больше я никогда не видел Ричарда Ллуэллина. Он умер через пять месяцев после нашей последней беседы, в начале 1959 года. Похоронили его на кладбище Лафайетт, недалеко от Джулиена.
Можно было бы привести здесь и другие истории о Джулиене. Вероятно, многое еще предстоит обнаружить.
Но для целей данного повествования достаточно упомянуть лишь тот факт, что у Джулиена был еще один друг, о котором нам известно: мужчина, пользовавшийся его особым расположением. Этот мужчина уже описан в досье как судья Дэниел Макинтайр. Позже он женился на Мэри-Бет Мэйфейр.
Но у нас появится повод рассказать о Дэниеле Макинтайре в связи с Мэри-Бет. Поэтому будет правильно, если мы сейчас перейдем в нашем повествовании к самой Мэри-Бет, последней великой Мэйфейрской ведьме девятнадцатого века и единственной, кто мог соперничать в силе с ее предками восемнадцатого века.

Было десять минут третьего. Майкл остановился только потому, что не мог иначе. Глаза закрывались, ничего не оставалось, как сдаться и немного поспать.
Он посидел немного, вперив взгляд в папку, которую только что закрыл. Стук в дверь заставил его вздрогнуть.
- Войдите, - сказал он.
Тихо вошел Эрон. На нем были пижама и шелковый клетчатый халат, перетянутый поясом.
- У тебя усталый вид, - сказал он. - Нужно поспать.
- Придется, - согласился Майкл. - В молодости я мог долго продержаться, накачиваясь кофе. Но те дни в прошлом. Глаза просто слипаются.
Он откинулся в кожаном кресле, поискал в кармане сигареты и закурил. Потребность поспать внезапно стала такой неотвратимой, что он закрыл глаза и чуть не выронил сигарету. Мэри-Бет, думал он, я должен прочесть о Мэри-Бет. Так много вопросов...
Эрон устроился в кресле с подголовником, стоявшем в углу.
- Роуан отменила заказ на ночной рейс, - сообщил он. - Завтра ей придется лететь с пересадкой, так что в Новом Орлеане она будет во второй половине дня.
- Как тебе удается узнавать такие вещи? - сонно спросил Майкл, но на самом деле ею интересовало совсем другое. Он еще раз лениво затянулся сигаретой и уставился перед собой, в тарелку с нетронутыми бутербродами, которые превратились в засохшую массу. Он так ничего и не поел.
- Отлично. Если я проснусь в шесть и сразу начну читать, то к вечеру как раз закончу. - А потом мы поговорим, - сказал Эрон. - Нам нужно о многом поговорить, прежде чем ты увидишься с ней.
- Знаю. Поверь мне, я все понимаю. Скажи, Эрон, какого черта я ввязался в это дело? Зачем? Почему я вижу этого человека с самого детства? - Он опять затянулся. - А ты не боишься этого призрака?
- Конечно, боюсь, - ответил Эрон без малейшего сомнения.
Майкл удивился.
- Значит, ты веришь во все это? И ты сам его видел?
Эрон кивнул:
- Видел.
- Слава Богу. Каждое слово этой истории имеет совсем другое значение для нас, чем для того, кто его не видел! Для того, кто не представляет, каково это увидеть воочию привидение.
- Я поверил прежде, чем увидел, - сказал Эрон. - Мои коллеги видели. И сообщили в своих отчетах о том, что пережили. И как закаленный представитель Таламаски, я принял на веру их показания.
- В таком случае ты веришь, что это существо способно убивать людей.
Эрон на секунду задумался.
- Раз уж зашла об этом речь, так и быть, скажу. И постарайся запомнить мои слова Это существо может причинить человеку вред, но для этого ему приходится чертовски стараться. - Он улыбнулся. - Невольный каламбур, - пояснил он. - Я пытаюсь сказать, что Лэшер убивает в основном благодаря своему коварству. Разумеется, он способен на физические действия - передвигать предметы, обламывать деревья, швырять камни и тому подобное. Но он владеет своей силой неуклюже, без должной ловкости. Его самое сильное оружие - коварство и иллюзия.
- Он загнал Петира ван Абеля в склеп, - напомнил Майкл.
- Нет, Петир оказался там потому, что попал в ловушку. А произошло, скорее всего, следующее: он забежал в склеп сам в том состоянии безумия, когда уже не отличить иллюзию от реальности.
- Но зачем Петир стал бы делать это, когда его приводил в ужас...
- Полно, Майкл, людей часто неотвратимо тянет к тому, чего они боятся.
Майкл ничего не сказал. Он снова затянулся сигаретным дымом, мысленно представив, как волны прибоя разбиваются о скалы на берегу океана. И он вспомнил ту минуту, когда стоял там с замерзшими пальцами и его шарф развевался на ветру.
- Короче говоря, не стоит переоценивать это привидение, - сказал Эрон. - Оно слабое. В противном случае ему бы не понадобилась семья Мэйфейров.
Майкл очнулся.
- Повтори, пожалуйста.
- Если бы оно не было слабым, ему бы не понадобилась семья Мэйфейров, - сказал Эрон. - Ему нужна их энергия. И когда оно нападает, то использует энергию жертвы.
- Ты сейчас напомнил мне то, что я сказал Роуан. Когда она спросила, не те ли привидения, которые я видел, сбросили меня со скалы в океан, я ответил, что они не могли сделать нечто подобное. Им просто не хватило бы сил. Если бы они были способны сбросить человека в море и потопить, они не стали бы являться людям в видениях. Им просто не нужно было бы поручать мне важную миссию.
Эрон промолчал.
- Понимаешь, о чем я? - спросил Майкл.
- Да, Но ее вопрос тоже не лишен смысла.
- Она спросила, почему я решил, что эти привидения не несут зла. Я пришел в ужас от такого вопроса, ну а ей он казался логичным.
- Может, так оно и есть.
- Но я уверен, что в них нет зла, - Майкл затушил сигарету. - Я знаю. Я знаю, что видел Дебору. И что она хочет, чтобы я противостоял этому призраку, Лэшеру. Я уверен в этом так, как уверен в том... кто я такой. Помнишь, что сказал тебе Ллуэллин? Я только что прочел об этом Ллуэллин рассказал, что, когда Джулиен пришел к нему во сне, это был другой Джулиен. Более мудрый, чем тот, каким он был при жизни. Ну вот, точно так было и с Деборой в моем видении. Дебора хочет остановить эту тварь, которую она и Сюзанна призвали в свой мир, в их семью!
- Тогда возникает вопрос. Зачем Лэшеру было показываться тебе?
- Да, Мы пошли по кругу.
Эрон выключил свет в углу, затем настольную лампу. Оставалась лампа на тумбочке возле кровати.
- Я распоряжусь, чтобы тебя разбудили в восемь. Думаю, ты успеешь закончить всю папку к вечеру, если не раньше. Тогда мы поговорим, и ты сможешь прийти к какому-то... в общем, скажем решению.
- Пусть меня разбудят в семь. Одно преимущество моего возраста. Меня чаше клонит в сон, но сплю я меньше. Так что будет нормально, если мне позвонят в семь. И еще, Эрон...
- Да?
- Ты так и не ответил мне насчет вчерашнего вечера. Ты видел то существо, когда оно стояло прямо передо мной, по другую сторону ограды? Видел или нет?
Эрон открыл дверь. Ему, похоже, не хотелось отвечать. Затем он все-таки произнес:
- Да, Майкл. Я видел его. Видел очень четко и ясно. Как никогда четко и ясно. Он улыбался тебе. Мне даже показалось, что он... протягивает к тебе руки. Насколько я понял, он тебя приветствовал. Ладно, мне пора идти, а тебе пора ложиться спать. Поговорим утром.
- Погоди минуту.
- Гаси свет, Майкл.

Он проснулся от телефонного звонка. Солнечный свет из окон достигал изголовья кровати. В первый момент он не мог понять, где он и что с ним. Еще секунду назад с ним разговаривала Роуан. Говорила, что очень хочет видеть его там, прежде чем они закроют крышку. Какую крышку? Ему вспомнилась безжизненная белая рука на фоне черного шелка.
Тогда Майкл сел в кровати и, увидев письменный стол, портфель, сваленные грудой папки, прошептал:
- Крышка гроба ее матери.
Он сонно уставился на звонящий телефон. Потом поднял трубку и услышал голос Эрона:
- Спускайся к завтраку, Майкл.
- Она уже вылетела, Эрон?
- Она только что выехала из больницы. Я ведь говорил тебе вчера вечером, что ей предстоит пересадка. Думаю, она доберется до гостиницы не раньше двух. Похороны назначены на три. Слушай, если ты не хочешь спускаться, мы пришлем завтрак к тебе в номер, но ты должен поесть.
- Да, лучше пришлите завтрак сюда, - сказал Майкл. - И еще одно, Эрон. Где состоятся похороны?
- Майкл, не вздумай удрать, после того как прочтешь материалы. Это было бы несправедливо по отношению ко всем.
- Я и не собирался так поступать, Эрон. Поверь. Просто мне нужно знать. Где пройдет церемония?
- Похоронное бюро "Лониган и сыновья". Мэгазин-стрит.
- Да мне ли не знать, где находится это бюро. - Бабушка, дедушка и отец - всех хоронили "Лониган и сыновья". - Не беспокойся, Эрон, я останусь здесь. Заходи, составишь компанию, если хочешь. Ладно, пора вставать.
Он быстро принял душ, переоделся в свежее, и когда вышел из ванной, то увидел, что завтрак уже его ждет: на подносе, покрытом кружевной салфеткой, стояло несколько тарелок под высокими блестящими серебряными колпаками. Засохшие бутерброды исчезли. Кровать была застелена. Около окна появились свежие цветы. Майкл улыбнулся и покачал головой. Он на секунду представил Петира ван Абеля в небольшой уютной комнате амстердамской Обители семнадцатого века. Неужели пришла и его, Майкла, очередь приобщиться к организации? Неужели ему расставляются ловушки, манящие надежностью, легальностью и безопасностью? И что Роуан скажет на все это? Ему столько еще придется объяснить Эрону насчет Роуан...
Задумчиво потягивая кофе, он открыл следующую папку и начал читать.

6

Роуан смогла наконец отправиться в аэропорт только в половине шестого утра; за рулем "Ягуара" сидел Слэттери, а она инстинктивно и обеспокоенно не сводила остекленевших красных глаз с дороги, чувствуя себя не в своей тарелке оттого, что передала руль другому. Но Слэттери согласился присмотреть за "Ягуаром" в ее отсутствие, и поэтому она решила, что ему следует привыкнуть к новому авто. Кроме того, ей хотелось сейчас только одного - оказаться в Новом Орлеане. На остальное наплевать.
Ее последнее дежурство в больнице прошло почти так, как она планировала. Несколько часов ушло на то, чтобы совершить обход вместе со Слэттери, представить его пациентам, медсестрам, практикантам и стажерам, сделать все возможное, чтобы ее уход прошел как можно менее болезненно для всех. Далось ей это нелегко. Слэттери был ненадежным, и завистливым человеком. Он без конца высказывал недовольство себе под нос, высмеивая пациентов, медсестер и врачей, но так, чтобы слышала Роуан, словно она полностью разделяла его взгляды, тогда как ничего подобного не было. Он не мог относиться по-доброму к тем, кто, по его мнению, стоял на более низкой ступени. Но в нем засело столько амбиций, что он не мог быть плохим врачом. Профессионал из него получился дотошный и умный.
И хотя Роуан с неохотой оставляла на него свое дело, она радовалась, что он оказался рядом. В ней все больше крепла уверенность, что в эту больницу она больше не вернется. Роуан пыталась уговорить себя: нет, мол, никаких оснований так думать, - и все же никак не могла отделаться от этих мыслей. Внутренний голос подсказывал ей подготовить Слэттери к тому, что заменять ее предстоит неопределенно долгое время. Так она и поступила.
Затем, в одиннадцать вечера, когда настала пора ехать в аэропорт, один из ее больных - случай аневризмы - пожаловался на сильную головную боль и внезапную слепоту. Это могло означать только то, что у него снова началось кровотечение. Пришлось Роуан и Слэттери немедленно приступить к операции, которая была назначена по расписанию на следующий вторник, когда оперировать должен был Ларк.
Никогда еще Роуан не переступала порог операционной в таком встревоженном состоянии; даже когда ей помогали облачаться в стерильный халат, она волновалась по поводу отложенного рейса в Новый Орлеан, по поводу похорон, по поводу пересадки в Далласе, где была опасность застрять на несколько часов и приехать уже после того, как ее мать опустят в землю.
Затем, влетев в операционную, она подумала: "Я здесь в последний раз. Больше я сюда не вернусь, хотя откуда такая уверенность - не знаю".
Наконец в голове опустилась обычная завеса, отрезав ее от прошлого и будущего. Пять часов она простояла у операционного стола вместе со Слэттери, не позволяя ему взять всю тяжесть операции на себя, хотя знала, что он рвется в бой.
Она провела рядом с пациентом в реанимации еще сорок пять минут. Ей не хотелось оставлять его. Несколько раз она опускала руки ему на плечи и прибегала к своему излюбленному методу: представляла, что сейчас происходит внутри его мозга. Помогала ли она ему в эту минуту или просто успокаивала саму себя? У нее не было ответа на этот вопрос. Тем не менее она продолжала мысленно работать, растрачивая уйму энергии, буквально нашептывая больному, что он теперь должен пойти на поправку, что поврежденную артерию она залатала.
- Живите долго, мистер Бенджамин, - прошептала она.
Роуан закрыла глаза и увидела, как циркулирует по мозгу кровь. По ее телу пробежала легкая дрожь. Положив ладонь больному на руку, она поняла, что он поправится.
Слэттери уже стоял в дверях, выбритый и бодрый после душа, готовый отвезти ее в аэропорт.
- Поехали, Роуан, нужно убираться отсюда, пока еще что-нибудь не случилось!
Она ушла к себе в офис, приняла душ в маленькой персональной душевой, переоделась в льняной костюм, решила, что звонить "Лонигану и сыновьям" в Новый Орлеан еще слишком рано, даже с учетом разницы во времени, и вышла из здания университетской клиники, чувствуя комок в горле. Столько лет жизни, подумала она, и на глаза навернулись слезы. Но она не позволила им пролиться.
- Все в порядке? - спросил Слэттери, отъезжая с парковки.
- Да, - сказала она. - Просто устала. - Ей до чертиков надоело плакать. Она за всю жизнь столько не плакала, сколько за последние несколько дней.
Пока Слэттери делал левый поворот, съезжая с магистрали на дорогу к аэропорту, она невольно подумала, что в нем не больше амбиций, чем в любом знакомом ей враче. Она знала совершенно определенно, что он презирает ее и что на то есть совершенно простые, банальные причины: она талантливейший хирург, она занимает ту должность, которую он жаждет получить, а еще она может вскоре вернуться.
По спине у нее пробежал холодок, и ей стало совсем скверно. Она понимала, что читает его мысли. Если ее самолет разобьется, он получит постоянное место работы. Она взглянула на Слэттери, их глаза встретились, и она увидела, что в его взгляде на мгновение промелькнуло смущение. Да, она читала его мысли.
Сколько раз за последнее время с ней происходило подобное, причем чаще всего, когда она была усталой. Возможно, в сонном состоянии механизм защиты ослабевал, и тогда в ней пробуждался этот маленький, ненавистный дар телепатии, который сообщал ей столь горестные знания, хотела она того или нет. Роуан почувствовала боль. Будь ее воля, она держалась бы подальше от этого человека.
Но с другой стороны, хорошо, что он так стремился получить этот пост, хорошо, что он согласился подменить ее и у нее появилась возможность уехать.
Она вдруг очень ясно поняла, что, несмотря на всю свою любовь к университету, ей абсолютно не важно, где заниматься медициной. Это мог быть любой хорошо оснащенный медицинский центр, способный предоставить необходимую материальную поддержку, медсестер и технический персонал.
Так почему бы не сказать Слэттери, что она не вернется? Почему бы ради него самого не покончить с раздирающим его конфликтом? По простой причине. Она не понимала, откуда взялась эта уверенность, что она прощается с Калифорнией навсегда. С этим был как-то связан Майкл, с этим была как-то связана ее мать, но в целом это было совершенно необъяснимое предчувствие.
Не успел Слэттери остановиться у обочины, как она уже открыла дверцу. Вышла из машины и надела сумку на плечо.
Слэттери тем временем достал ее чемодан из багажника, и она невольно уставилась на своего коллегу, чувствуя, как ее медленно охватывает неприятный знакомый холодок. В глазах Слэттери промелькнула злоба. Каким, должно быть, тяжким испытанием была для него прошлая ночь. Он так рвется к ее должности. И в нем столько неприязни к ней самой. Ни одна ее человеческая или профессиональная черта не вызывала в нем хоть каких-то добрых чувств. Он просто испытывал к ней неприязнь. Она почувствовала это теперь, принимая чемодан из его рук.
- Счастливо тебе, Роуан, - сказал он с притворным радушием. Надеюсь, ты не вернешься.
- Слэт, - произнесла она, - спасибо тебе за все. Мне нужно сказать еще кое-что. Я думаю... В общем, скорее всего, я не вернусь.
Он едва сумел скрыть радость. Ей даже стало жаль его немного, когда она увидела, как он задергал губами, пытаясь сохранить на лице бесстрастное выражение. А потом ее саму охватила огромная радость.
- У меня такое предчувствие, - пояснила она, (Боже, как здорово!) - Разумеется, мне придется в свое время сообщить Ларку и сделать все официально...
- Разумеется.
- Так что можешь не церемониться и развесить на стене кабинета свои картинки, - продолжила Роуан. - Да, пользуйся машиной. Думаю, рано или поздно я пришлю за ней, но, скорее всего, поздно. Если захочешь купить ее, я предоставлю тебе скидку, каких ты не получал за всю жизнь.
- Что бы ты сказала насчет десяти тысяч наличными? Понимаю, что это не...
- Согласна. Выпишешь мне чек, когда я пришлю свой новый адрес.
Она махнула рукой и направилась к стеклянным дверям, купаясь в сладком возбуждении, как в солнечных лучах. Усталая, невыспавшаяся, она все равно не могла не ощутить важность момента. У билетной стойки она подтвердила, что летит первым классом, в один конец.
Забрела в сувенирную лавку и купила большие темные очки, которые показались ей шикарными, и книжку в дорогу - абсурдную мужскую фантазию, полную невероятных шпионских страстей и смертельного риска. Тоже своего рода шикарная вещь. "Нью-Йорк таймс" сообщала, что в Новом Орлеане жарко. Хорошо, что она надела белый льняной костюм; к тому же он ей шел. Несколько минут Роуан провела в туалетной комнате: расчесала волосы, тронула губы бледной помадой и чуть подрумянила щеки, чего не делала уже много лет. Потом она надела темные очки.
Сидя на пластиковом стуле у выхода на посадку, она ощутила себя абсолютно ничем не связанной. Ни работы, ни прежнего уюта в тайбуронском доме. Ни машины Грэма, в которой Слэт сейчас едет в Сан-Франциско, радостно вцепившись в руль. Можешь взять ее себе, доктор. Бесплатно. Без всяких сожалений.
Потом Роуан подумала о матери, представила себе, как та лежит, мертвая и холодная, на столе в похоронном бюро "Лониган и сыновья". И никакие скальпели тут не помогут. В который раз ее медленно окутала темнота среди всего этого зловеще яркого света флуоресцентных ламп и монотонного гудения попутчиков, собравшихся ярким ранним утром в зале ожидания, все как один в синих дорожных костюмах и с чемоданами. Она вспомнила, что говорил Майкл о смерти: для большинства из нас это единственное сверхъестественное явление в жизни. И подумала, что он прав.
Снова беззвучно подступили слезы. Хорошо, что на ней темные очки. На похороны съедутся Мэйфейры, много, много Мэйфейров...
Она сразу уснула, как только села в самолет.

7

ХРОНИКА МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть VI
ИСТОРИЯ СЕМЕЙСТВА С 1900 ПО 1929 ГОД

Методы исследования в двадцатом веке

Как упоминалось ранее, в предисловии к той части досье, где описываются события девятнадцатого века, с каждым десятилетием наши источники информации о семье Мэйфейров становились все обширнее и надежнее.
Накануне двадцатого века Таламаска не отказалась от своих традиционных методов исследования и впервые прибегла к услугам профессиональных детективов. Ряд таких людей работали для нас в Новом Орлеане и до сих пор работают. Они не только отлично собирают всевозможные слухи, но и расследуют отдельные интересующие нас случаи с помощью многочисленных архивов, опрашивают десятки людей, связанных с семьей Мэйфейров. Их методы во многом схожи с методами современных писателей-публицистов, когда те собирают материалы о реальных преступлениях.
Эти люди почти никогда не знают, кто мы такие. Свои сведения они сообщают в лондонскую Обитель. И хотя мы до сих пор посылаем наших специально обученных сотрудников в Новый Орлеан для "собирания слухов" и поддерживаем активную связь с другими наблюдателями, как делали на протяжении всего девятнадцатого века, эти частные детективы во многом повысили качество нашей информации.
В конце девятнадцатого и начале двадцатого века нам стал доступен еще один источник информации, который мы, за неимением лучшего, станем называть семейными преданиями. Здесь имеется в виду то, что, хотя Мэйфейры часто окружают своих здравствующих членов семейства абсолютной тайной и всячески избегают разговоров с посторонними о семейных делах, примерно с 1890-х годов они начали повторять небольшие истории, анекдоты и откровенные небылицы о своих предках из далекого прошлого.
Например, потомок Лестана, не сказавший ни слова о своей дорогой кузине Мэри-Бет, когда незнакомец на вечеринке дал ему повод посплетничать об этой особе, тем не менее рассказал несколько необычных историй о двоюродной бабушке Маргарите, которая когда-то танцевала со своими рабами. А позже внук этого родственника рассказал несколько анекдотов о старой мисс Мэри-Бет, с которой никогда не был знаком.
Разумеется, большая часть таких семейных преданий чересчур туманна, чтобы представлять для нас какой-нибудь интерес, и в основном касается "великолепного периода жизни на плантации", который для многих семейств в Луизиане превратился в миф и никоим образом не проливает свет на предмет нашего изучения. Однако иногда эти семейные предания совершенно непостижимым образом связывают обрывки сведений, полученных нами из других источников.
В тех случаях, когда легенды становились особенно прозрачными, я включал их в данное повествование. Но читатель должен понимать, что семейные предания это всегда рассказ современника о ком-то или о чем-то из "туманного прошлого".
В начале двадцатого века у нас также появился тот источник информации, который мы называем "юридическими слухами", то есть сведения, поступавшие от секретарей, клерков, юристов и судей, которые лично знали Мэйфейров и работали с ними, а также их друзей и членов семейств - всех этих многочисленных не-Мэйфейров.
Благодаря тому факту, что сыновья Джулиена - Баркли, Гарланд и Кортланд - стали известными юристами, и потому, что Карлотта Мэйфейр работает юристом, и потому, что многочисленные внуки Джулиена также занялись юриспруденцией, наша сеть юридических контактов разрослась настолько, что это трудно себе представить. В любом случае, финансовые сделки Мэйфейров настолько обширны, что в них участвует множество блюстителей закона.
Когда в двадцатом веке в семье начались раздоры, когда Карлотта затеяла борьбу за опекунство над дочерью Стеллы, когда возникли споры по поводу размещения капиталов, то эти "юридические слухи" стали богатым источником интересных подробностей.
Позвольте добавить в заключение, что по сравнению с девятнадцатым двадцатый век стал свидетелем еще многих событий, которые здесь нашли подробное отражение. И наши осведомители в двадцатом веке стали пользоваться многочисленными общественными изданиями, в которых упоминаются члены семейства. С течением времени фамилия Мэйфейр все чаще и чаще стала появляться в прессе.

Этнические изменения семейства

По мере того как мы подводим наше повествование к 1900 году, мы должны отметить, что этнический характер семейства Мэйфейров менялся.
Хотя родословная семьи ведется с франко-шотландского союза, а в следующем поколении к ней примешалась кровь голландца Петира ван Абеля, после него семья была почти исключительно французской.
С 1826 года, однако, после брака Маргариты Мэйфейр и оперного певца Тирона Клиффорда Макнамары, семейство, на которое распространялось действие легата, начало довольно регулярно родниться с англосаксами.
Другие ветви - в основном потомки Лестана и Мориса - стойко оставались французами, и если когда-нибудь кто-то из них переезжал в Новый Орлеан, то предпочитал селиться "в городе", с франкоговорящими креолами, во Французском квартале или поблизости от него, или же на Эспланейд-авеню.
Основной костяк семейства, на который распространялось действие легата, после брака Кэтрин с Дарси Монеханом прочно засел на окраине, в "американском" Садовом квартале. И хотя Джулиен Мэйфейр (наполовину ирландец) всю жизнь говорил по-французски и женился на франкоговорящей кузине, Сюзетте, он дал своим сыновьям явно американские или английские имена и позаботился о том, чтобы они получили американское образование. Его сын Гарланд с отцовского благословения женился на девушке из немецко-ирландской семьи. Кортланд также женился на девушке англосаксонских кровей, их примеру последовал в свое время и Баркли.
Как мы уже отмечали, в 1899 году Мэри-Бет вышла замуж за ирландца, Дэниела Макинтайра.
Хотя сыновья Кэтрин, Клэй и Винсент, всю жизнь говорили по-французски, оба женились на американках ирландского происхождения - Клэй взял в жены дочь преуспевающего владельца отеля, а Бинсент - дочь немецко-ирландского пивовара. Одна из дочерей Клэя стала членом ирландского католического ордена Сестер милосердия (пойдя по стопам своей тети по отцу), который по сию пору пользуется финансовой поддержкой семьи. Правнучка Винсента поступила в тот же орден.
Мэйфейры французской ветви молились в соборе Святого Людовика во Французском квартале, но представители основной ветви семейства, защищенные легатом, начали посещать службы своей приходской церкви, Нотр-Дам, на Джексон-авеню, одной из трех церквей, нашедших поддержку Отцов Искупителей, которые стремились ответить чаяниям ирландских и немецких иммигрантов, поселившихся в прибрежной зоне, а также пожеланиям старых французских семейств. Когда в 1920-х годах эту церковь закрыли, то на Притания-стрит в Садовом квартале воздвигли приходскую часовню, явно предназначенную для богатых, которые не хотели ходить ни в ирландскую церковь Святого Альфонса, ни в немецкую церковь Святой Марии.
Мэйфейры посещали службы в этой часовне, и до сих пор жители Первой улицы ходят туда слушать мессу. Но еще в 1899 году Мэйфейры начали появляться по важным поводам в ирландской церкви Святого Альфонса - огромном, внушительном и красивом здании.
В этой церкви в 1899 году Мэри-Бет венчалась с Дэниелом Макинтайром, и с тех пор там проводятся все крещения Мэйфейров с Первой улицы. Дети Мэйфейров после исключения из хороших частных школ какое-то время ходили в приходскую школу при церкви Святого Альфонса.
Некоторые сведения о семье мы получаем от ирландских католических священников и монахинь этого прихода.
После смерти Джулиена в 1914 году Мэри-Бет редко говорила по-французски даже со своими французскими кузенами. Возможно, в семье постепенно отошли от этого языка. Карлотта Мэйфейр никогда на говорила по-французски, что касается Стеллы, Анты или Дейрдре, то вряд ли они знали больше чем несколько слов какого-либо иностранного языка.
Наши наблюдатели отмечали множество раз, что в речи Мэйфейров двадцатого века - Карлотты, ее сестры Стеллы, ее племянницы Анты и дочери последней, Дейрдре, - явно слышался ирландский акцент. Как и у многих новоорлеанцев, в их речи не улавливался французский или южноамериканский акцент. Но они обычно обращались к знакомым, используя полное имя, например: "Привет, как дела, Элли Мэйфейр?"; речь их была ритмична и содержала много повторений, совсем как у ирландцев. Типичным примером послужит следующий фрагмент, записанный во время похорон одного из Мэйфейров в 1945 году: "Брось, не рассказывай мне сказки, брось, Глория Мэйфейр, сама знаешь, я ни за что не поверю этому, и как тебе не стыдно говорить такое! Бедняжка Нэнси, у нее столько забот, сама знаешь, а она живет как святая, сама знаешь, и никто меня не переубедит!"
Что касается внешнего вида, то в Мэйфейрах столько намешано генов, что в любом поколении, в любое время появляются всевозможные сочетания цвета волос, телосложения, черт лица. У них нет характерной внешности. Тем не менее некоторые ученые Таламаски утверждают, что сравнение всех существующих фотографий, рисунков и репродукций портретов позволяет выявить ряд повторяющихся типажей.
Например, среди Мэйфейров можно выделить группу высоких светловолосых людей (куда входит Лайонел Мэйфейр), которые похожи на Петира ван Абеля; у всех у них зеленые глаза и волевые подбородки.
Также среди Мэйфейров часто встречаются очень бледные и хрупкие представители, все они голубоглазые и маленького роста; в эту группу можно отнести не только родоначальницу Дебору, но и Дейрдре Мэйфейр, наследницу этого поколения, "ведьму" и мать Роуан.
В третью группу входят темноглазые, темноволосые Мэйфейры с широкой костью; это и Мэри-Бет Мэйфейр, и два ее дяди, Клэй и Винсент, а также Анжелика Мэйфейр с Сан-Доминго.
Другие представители этого семейства - невысокие, черноглазые и черноволосые - очень похожи на французов, у каждого из них маленькая круглая голова, довольно большие глаза и волосы в мелкий завиток.
В последнюю группу можно объединить Мэйфейров с очень светлой кожей, русоволосых, сероглазых, стройных, неизменно высоких; в эту группу входят Шарлотта с Сан-Доминго (дочь Петира ван Абеля), Мэри-Клодетт, которая привезла семью в Луизиану, дочь Стеллы, Анта Мэйфейр, и ее внучка - доктор Роуан Мэйфейр.
Агенты ордена также проследили семейное сходство между некоторыми Мэйфейрами. Например, доктор Роуан Мэйфейр из Тайбурона, Калифорния, похожа на своего предка Джулиена Мэйфейра гораздо больше, чем на любого светловолосого родственника.
А Карлотта Мэйфейр в юности очень напоминала Шарлотту.
(Автор этих строк считает своим долгом отметить следующее: что касается данного вопроса о внешнем сходстве, лично он ничего подобного не наблюдает при сравнении всех изображений! Какие-то черты у Мэйфейров общие, но различий несоизмеримо больше! Семью по внешним признакам не назовешь ни ирландской, ни французской, ни шотландской, ни какой-либо другой.)
При любом обсуждении ирландского влияния или ирландских корней нам не следует забывать об одном: история семьи такова, что ни в одном случае нельзя быть уверенным, кто является отцом какого-либо ребенка. И как покажут более поздние "предания", повторяемые потомками двадцатого века, кровосмешение в каждом поколении отнюдь не являлось секретом. Тем не менее определенно прослеживается ирландское культурное влияние.
Также следует отметить другой факт - за точность не ручаюсь: с начала девятнадцатого века семья начинает нанимать все больше и больше ирландцев в качестве домашней прислуги; эти ирландцы и стали бесценным источником информации для Таламаски. И теперь нелегко определить, каков их вклад в то, что мы видим в семье много ирландского.
Само по себе привлечение ирландских работников не имело никакого отношения к ирландскому происхождению семьи. В этом районе так повелось издавна, что американцы ирландского происхождения шли в услужение, а жили они на так называемом Ирландском канале, в прибрежном районе, пролегавшем между верфями Миссисипи и Мэгазин-стрит, южной границей Садового квартала. Некоторые из них служили горничными и конюхами, жившими при доме; другие являлись на работу каждый день или только по определенным датам. В целом они не отличались той преданностью семье Мэйфейров, какая была у цветных и черных слуг, и они гораздо охотнее, чем слуги предыдущих десятилетий, рассказывали о том, что происходило на Первой улице.
И хотя информация, предоставленная ими Таламаске, чрезвычайно важна, все-таки она носит определенный характер и оценивать ее следует осторожно.
Ирландские слуги, работавшие в доме и в саду, в целом имели склонность верить в привидения, в сверхъестественное и в способность мэйфейрских женщин вызывать определенные явления. Они были в высшей степени суеверными людьми. Поэтому их истории о том, что они видели или слышали, иногда граничат с фантазиями и часто содержат яркие зловещие описания.
Тем не менее этот материал является - по очевидным причинам - исключительно важным. И многое из того, о чем рассказали ирландские слуги, имеет для нас знакомые мотивы.
Учитывая все вышесказанное, мы не погрешим против истины, если отметим: к первому десятилетию этого века Мэйфейры с Первой улицы считали себя ирландцами, что часто проскальзывало в их разговорах, и в сознании многих, кто с ними общался - слуг и прочих, - они были самыми настоящими ирландцами со всеми их сумасшедшими выходками, эксцентричностью и склонностью к патологии. Несколько недоброжелателей отзывались о Мэйфейрах как о "буйно помешанных ирландцах". А немецкий священник из церкви Святого Альфонса однажды сказал, что Мэйфейры пребывают "в постоянной кельтской мгле". Кое-кто из соседей и друзей называл сына Мэри-Бет, Лайонела, "сумасшедшим ирландским пьяницей", а за ею отцом Дэниелом Макинтайром, безусловно, закрепилась такая же репутация среди всех держателей баров по Мэгазин-стрит.
Наверное, можно утверждать, что со смертью "мсье Джулиена" (который в действительности был наполовину ирландец) дом на Первой улице окончательно расстался со всем французским или креольским, что там было. Сестра Джулиена Кэтрин и его брат Реми отправились в могилу раньше его, как и его дочь Жаннетта. С тех пор, несмотря на то что на семейных сборищах присутствовало по нескольку сотен франкоговорящих родственников, костяк семьи остался ирландско-американским, католической веры.
Шло время, и франко-говорящие родственники расставались со своими креольскими корнями, что происходило во многих креольских семьях Луизианы. Французским языком почти везде перестали пользоваться. По мере того как мы приближаемся к последнему десятилетию двадцатого века, нам все труднее отыскивать где-либо истинного франкоговорящего потомка Мэйфейров.
Это приводит нас к еще одному важному выводу, который очень легко не заметить при продолжении данного повествования.
Со смертью Джулиена Мэйфейры, возможно, потеряли последнего своего родственника, который действительно знал семейную историю. Это лишь предположение. Но когда мы беседуем с потомками и выслушиваем все больше и больше хвастливых преданий о временах, когда процветала плантация, наше предположение перерастает в уверенность.
Как следствие, начиная с 1914 года, у любого агента Таламаски, занимавшегося семьей Мэйфейров, возникало ощущение, что ему или ей больше известно о семье, чем самим Мэйфейрам. И это сознание очень смущало и мучило наших исследователей.
Даже при жизни Джулиена вопрос о том, предпринимать или нет попытку установить контакт с семьей, превратился в весьма насущный для ордена.
После смерти Мэри-Бет эта проблема стала как нельзя более острой.
Но мы должны продолжить наш рассказ, вернувшись к 1891 году, и сконцентрировать наше внимание на Мэри-Бет Мэйфейр, которая приведет нас в двадцатый век и которая, возможно, была последней действительно сильной Мэйфейрской ведьмой.
Нам известно о Мэри-Бет Мэйфейр больше, чем о любой другой Мэйфейрской ведьме со времен Шарлотты. И все-таки даже после изучения всех материалов Мэри-Бет остается для нас таинственной фигурой, которая редко открывается нашим взорам, и то лишь на ослепительный миг, благодаря рассказам слуг и друзей семьи. Только Ричард Ллуэллин обрисовал нам истинный портрет этой женщины, но, как мы уже в этом убедились, Ричарду почти ничего не было известно о деловых интересах Мэри-Бет, а также о ее оккультных способностях. Скорее всею, она провела его, как поступала со всеми людьми, кто ее окружал, заставляя их верить, что она просто очень сильная женщина, тогда как истина была гораздо сложнее.

Продолжение истории Мэри-Бет Мэйфейр

В 1891 году, спустя неделю после смерти Маргариты, Джулиен перевез ее личное имущество из Ривербенда в особняк на Первой улице. Наняв две повозки, чтобы доставить багаж, он погрузил туда многочисленные склянки и сосуды, хорошо упакованные в корзины, несколько сундуков с письмами и другими бумагами, около двадцати пяти коробок с книгами, а также еще несколько сундуков с персональными вещами.
Нам известно, что склянки и сосуды исчезли на третьем этаже на Первой улице, и мы больше о них не слышали ни от одного свидетеля, жившего в то время.
Тогда же Джулиен устроил себе спальню на третьем этаже, где и умер, как рассказывал Ричард Ллуэллин.
Много книг из собрания Маргариты, включая маловразумительные труды на немецком и французском по черной магии, нашли свое место на полках библиотеки, расположенной на первом этаже.
Мэри-Бет заняла хозяйскую спальню в северном крыле, над библиотекой, и с тех пор в этой комнате всегда селилась главная наследница состояния. Маленькой Белл, слишком юной в то время, чтобы проявить признаки слабоумия, отвели спальню напротив, но она в первые годы часто спала вместе с матерью.
Мэри-Бет начала носить изумруд Мэйфейров. Можно сказать, что именно в этот период она осознала себя взрослой, осознала себя хозяйкой дома. Во всяком случае, новоорлеанское общество больше стало с ней считаться, и в это же время появляются первые документы делового характера, на которых стоит ее подпись.
Она часто фотографируется с изумрудом на груди, и многие обсуждают этот камень, отзываясь о нем с восхищением. На многих фотографиях она одета в мужской костюм. Десятки свидетелей вслед за Ричардом Ллуэллином подтверждают пристрастие Мэри-Бет к переодеванию и тот факт, что для нее было обычным делом, переодевшись мужчиной, отправиться куда-то развлекаться вместе с Джулиеном. До замужества Мэри-Бет являлась в таком виде не только в бордели Французского квартала, но и на все общественные мероприятия, и даже посещала балы в красивом мужском фраке.
Хотя подобное поведение шокировало общество, Мэйфейры продолжали с помощью личного обаяния и денег прокладывать себе дорогу в высшие слои. Они щедро одалживали любые суммы тем, кто нуждался в средствах во время различных послевоенных депрессий. Они с размахом, почти нарочитым, занимались благотворительностью, а имение Ривербенд, которым управлял Клэй Мэйфейр, продолжало из года в год приносить огромные доходы, благодаря обильным урожаям сахарного тростника.
В эти годы Мэри-Бет, видимо, почти не вызывала неприязни у других. Даже клеветники никогда не отзывались о ней как о злобной или жестокой женщине, хотя в ее адрес часто раздавалась критика, что она холодная, деловая, равнодушная к людским чувствам и манеры у нее мужские.
Несмотря на ее рост и физическую силу, она тем не менее не выглядела мужеподобной. Множество людей называют ее роскошной, а некоторые считают красавицей. Такой она и выступает на всех своих фотографиях: соблазнительная фигура в мужском костюме, особенно в ранние годы. Агенты Таламаски не однажды отмечали, что если Стелла, Анта и Дейрдре Мэйфейр - ее дочь, внучка и правнучка - были хрупкие "южные красавицы", Мэри-Бет очень напоминала ослепительных "неправдоподобных американских кинозвезд, которые появились после ее смерти, особенно Аву Гарднер и Джоан Кроуфорд*. [Гарднер, Ава (1922-1990) и Кроуфорд, Джоан (1908-1977) - актрисы американского кино; широкую известность им принесло амплуа роковой женщины.] Кроме того, Мэри-Бет обладала очень сильным сходством на фотографиях с Дженни Черчилль, знаменитой американской матерью Уинстона Черчилля.
Волосы Мэри-Бет оставались черными как вороново крыло до самой смерти, наступившей в пятьдесят четыре года. Мы не знаем точно, какой у нее был рост, но можно предположить, что он достигал примерно пяти футов одиннадцати дюймов. Она никогда не была тяжеловесной, просто ширококостной и очень сильной. Шаги делала широкие. Болезнь, убившую Мэри-Бет, нашли только за полгода до смерти, она оставалась привлекательной до последних недель, когда удалилась в свою комнату и больше ее не покидала.
Можно, однако, не сомневаться, что Мэри-Бет не придавала особого значения своей красоте. Хотя она всегда была хорошо ухожена, а иногда выглядела просто ошеломительно в бальном платье и мехах, ее ни разу никто не называл соблазнительной. Те, кто утверждал, что она "неженственная", делали упор на ее прямолинейность и резкость, а также кажущееся безразличие к своим неплохим природным данным.
Стоит отметить, что почти все эти качества - прямолинейность, деловой подход ко всему и всем, честность и холодность - позже стали ассоциироваться с ее дочерью Карлоттой Мэйфейр, которая не является и никогда не являлась наследницей легата.
Те, кто любили Мэри-Бет и успешно осуществляли с ней дела, хвалебно отзывались о ней как о "честной даме", щедром человеке, не способном мелочиться. Те, кому удавалось добиться с ней успеха в делах, называли ее бесчувственной и бесчеловечной. Точно так обстояло дело и с Карлоттой Мэйфейр.
Мы еще подробно остановимся на деловых интересах Мэри-Бет и ее страсти к удовольствиям. Сейчас будет достаточно сказать, что поначалу она задавала тон всему происходящему на Первой улице не в меньшей степени, чем Джулиен. Она полностью брала на себя организацию многих званых вечеров, и она же уговорила Джулиена совершить последнюю поездку в Европу в 1896 году, когда они с ним объездили все столицы от Мадрида до Лондона.
Мэри-Бет с детства разделяла любовь Джулиена к лошадям и часто отправлялась на конные прогулки вместе с ним. Они также любили театр и посещали любые спектакли - от великолепных шекспировских постановок до пустяковых пьесок в местных театрах. И оба были страстными любителями оперы. Позже Мэри-Бет почти во всех комнатах расставила патефоны и без конца слушала оперные пластинки.
Мэри-Бет нравилось жить под одной крышей с большим количеством людей. Ее интерес к семье не ограничивался вечеринками и торжествами. Напротив, всю жизнь двери ее дома были открыты для приезжих родственников.
По некоторым отдельным рассказам о ее гостеприимстве можно сделать предположение, что ей нравилось обладать властью над людьми, нравилось быть центром внимания. Но даже в тех историях, где подобные мнения выражены совершенно буквально, Мэри-Бет предстает как человек, больше заинтересованный в других, чем в себе. Полное отсутствие самолюбования или тщеславия в этой женщине продолжает изумлять тех, кто впервые знакомится с данными материалами. Судя по тому, как складывались ее семейные взаимоотношения, она скорее была человеком щедрым, нежели стремящимся к власти.
(Позвольте нам отметить здесь, что Мэри-Бет удочерила Нэнси Мэйфейр, незаконнорожденного ребенка одного из потомков Мориса Мэйфейра, и воспитывала ее вместе с Антой Мэйфейр как дочь Стеллы. Нэнси прожила в особняке на Первой улице до 1988 года. Все считали, даже Мэйфейры, что она действительно была дочерью Стеллы.)
В 1891 году на Первой улице жили Реми Мэйфейр, казавшийся намного старше своего брата Джулиена, хотя это было не так (по слухам, он умирал от туберкулеза, что и произошло в конце концов в 1897 году); сыновья Джулиена - Баркли, Гарланд и Кортланд, первые из Мэйфейров, позже отправившиеся учиться на Восточное побережье, где они преуспели; Милли Мэйфейр, единственная из детей Реми, которая так и не вступила в брак и наконец, помимо Джулиена и Мэри-Бет, их дочь, малышка Белл, которая, как уже отмечалось, была несколько слабоумной.
К концу века в доме поселились Клэй Мэйфейр, брат Мэри-Бет, а также Кэтрин Мэйфейр, несговорчивая и безутешная после потери Ривербенда, и гостившие время от времени другие родственники.
Все это время Мэри-Бет была неоспоримой хозяйкой дома, именно она явилась инициатором больших переделок в особняке, осуществленных до 1900 года, когда добавили три ванные комнаты, провели газовый свет на третий этаж, в крыло прислуги, а также в два больших строения, одно из которых было конюшней с комнатами наверху.
Хотя Мэри-Бет прожила до 1925 года, скончавшись от рака в сентябре, мы можем утверждать, что она почти не менялась с течением времени - что ее пристрастия и приоритеты в конце девятнадцатого века были теми же, что и в последний год ее жизни.
Если она и была вне семьи чьей-то близкой подругой или наперсницей, нам ничего об этом не известно. Ее истинный характер довольно трудно описать. Она, безусловно, никогда не была игривым, веселым человеком, каким был Джулиен; она, видимо, не испытывала никакой тяги к великим страстям; и даже на бессчетных семейных праздниках, где она танцевала, фотографировалась, подавала угощение и напитки, она никогда не была "душою общества". Скорее, она производила впечатление тихой, сильной женщины с определенными целями. Возможно, ни один человек по-настоящему не был ей близок, если не считать ее дочь, Стеллу. Но мы постепенно дойдем и до этого в нашем повествовании.
До какой степени оккультные способности Мэри-Бет служили ее целям - очень важный вопрос. У нас имеются разнообразные свидетельства, которые могут помочь сделать ряд достоверных предположений о том, что происходило за закрытыми дверями.
Для ирландской прислуги, которая приходила в особняк на Первой улице, его хозяйка всегда была "ведьмой" или человеком, обладающим колдовской силой. Но их истории отличаются от других отчетов, которые у нас есть, причем очень значительно, поэтому к ним следует относиться с большой долей скептицизма.
Тем не менее...
Прислуга часто говорила о том, что Мэри-Бет ходит во французский квартал и просит совета у колдуний, что у нее в комнате есть алтарь, где она молится дьяволу. Слуги утверждали, что Мэри-Бет знает, когда ты лжешь, где ты был. А еще она знает, где в данную минуту находится любой ее родственник и что он сейчас делает, знает даже о тех, кто отправился на север. Служанки повторяли, что Мэри-Бет и не пытается сохранить это в тайне.
По их словам, Мэри-Бет была тем человеком, к которому обращались за помощью черные слуги, если у них случался конфликт с местными колдуньями; Мэри-Бет знала, какой порошок применить или какую свечку сжечь, чтобы противодействовать порче; она умела управлять духами и часто объявляла во всеуслышание, что это самое главное в колдовстве - управлять духами. Все остальное - показуха.
Одна повариха-ирландка, работавшая в доме с 1895 по 1902 год, в разговоре с нашим исследователем между прочим упомянула, будто бы Мэри-Бет рассказывала ей, что на свете существуют всевозможные духи, но легче всего управлять низшими духами, и любой может призвать их, если захочет. Лично она, Мэри-Бет, приказала этим духам охранять все комнаты дома и все вещи в нем. Но Мэри-Бет предупредила повариху не пытаться самой призывать духов. Это дело небезопасное, и лучше его предоставить тем, кто умеет видеть духов и чувствовать их так, как умеет Мэри-Бет.
- В этом доме я нюхом чуяла привидения, - рассказывала повариха, - а если прикрывала глаза, то даже видела их. Но мисс Мэри-Бет обходилась без этого. Она видела их как день Божий круглые сутки напролет, разговаривала с ними и даже называла по имени.
Эта женщина также говорила, что Мэри-Бет пила коньяк прямо из горлышка, но это ничего, ведь Мэри-Бет была настоящей дамой, а дамы могут делать все, что им угодно; к тому же хозяйка она была добрая и щедрая. То же самое относится и к старому мсье Джулиену; только он ни за что бы не стал пить коньяк прямо из горлышка, и вообще что-нибудь пить прямо из бутылки, херес ему подавай в хрустальном бокале.
Прачка сообщила, что Мэри-Бет, проходя по дому, могла закрывать за собой двери, даже не притрагиваясь к ним. Как-то раз прачку попросили отнести на второй этаж корзину с выглаженным бельем, но она отказалась, так ей было страшно. Тогда Мэри-Бет довольно благодушно отчитала ее за то, что она такая глупая, и прачка перестала бояться.
В нашем распоряжении имеется по меньшей мере пятнадцать различных рассказов о колдовском алтаре Мэри-Бет, где она жгла фимиам и цветные свечи и время от времени расставляла гипсовые фигурки святых. Но ни в одном отчете точно не указано место, где был устроен этот алтарь. (Любопытно отметить, что при расспросах ни один темнокожий слуга не проронил ни слова об алтаре.)
Некоторые истории, записанные нашими наблюдателями, явно придуманы. Например, нам несколько раз давали понять, что Мэри-Бет не просто переодевалась в мужской костюм, она сама превращалась в мужчину, когда уходила из дома в брючной паре, шляпе и с тросточкой. Тогда она становилась такой сильной, что могла дать отпор любому.
Однажды ранним утром, когда она одна совершала конную прогулку по Сент-Чарльз-авеню (Джулиен в то время уже болел, а вскоре умер), какой-то мужчина попытался стянуть ее с лошади, тут она сама превратилась в мужчину и избила кулаками обидчика до полусмерти, а затем привязала его веревкой позади лошади и оттащила в ближайший полицейский участок. "Это видели много народу", - говорили нам. Эту историю повторяли в Ирландском канале до 1935 года. И в самом деле, сохранились полицейские протоколы того времени, где зафиксировано нападение и последовавший за ним "арест", произведенный гражданином в 1914 году. Нападавший умер в камере несколько часов спустя.
Есть еще одна история о глупенькой горничной, которая украла хозяйкино кольцо. Той же ночью она проснулась в своей душной каморке на Чиппева-стрит и увидела, что над ней склонилась Мэри-Бет в мужском обличье и потребовала немедленно вернуть кольцо, что та и сделала, но от пережитого потрясения не дожила и до трех часов следующего дня.
Эту историю нам рассказали в первый раз в 1898 году, а затем в 1910-м. Подтвердить ее оказалось невозможным.
Гораздо более ценная история из раннего периода была рассказана нам в 1910 году кэбменом, который за два года до этого как-то раз вез Мэри-Бет из города домой, и, хотя он был уверен, что пассажирка одна забралась в кэб (конный экипаж того времени), было слышно, как она всю дорогу с кем-то разговаривает. Когда кэбмен распахнул для нее дверцу, остановившись перед каретным сараем на Первой улице... он увидел приятной наружности мужчину, сидевшего рядом с ней. Мэри-Бет, видимо, увлеклась разговором, но при виде кэбмена тут же замолчала и коротко прыснула. Кэбмен получил две золотые монеты - Мэри-Бет сказала ему, что их ценность гораздо выше, чем плата за проезд, и велела быстро потратить деньги. Когда кэбмен заглянул внутрь экипажа, ожидая, что следом за Мэри-Бет появится ее спутник, он увидел, что в кэбе никого нет.
Наши архивы хранят много других историй, рассказанных прислугой, о способностях Мэри-Бет, но во всех этих рассказах один лейтмотив: Мэри-Бет была ведьмой и прибегала к своей силе, когда возникала угроза ей, ее семье или имуществу. Позвольте нам еще раз подчеркнуть, что свидетельства прислуги заметно отличаются от других собранных нами материалов.
Однако если мы рассмотрим жизнь Мэри-Бет целиком, то увидим, что другие источники вполне убедительно подтверждали ее занятия колдовством.
Насколько мы можем судить, у Мэри-Бет было три всепоглощающие страсти.
Первая, но не самая главная, - это желание Мэри-Бет делать деньги и привлекать близких родственников к накапливанию огромного капитала. Сказать, что она в этом преуспела, - значит не сказать ничего.
Почти с самых первых дней ее жизни мы слышим истории о кладах с драгоценностями, о никогда не пустеющих кошельках с золотыми монетами и о том, что Мэри-Бет пригоршнями швыряла золото беднякам.
Она якобы часто предупреждала, что следует "тратить монеты быстро", и приговаривала: то, что, мол, потрачено из волшебного кошелька, всегда к ней возвращается.
Относительно драгоценностей и золота: возможно, тщательное изучение и анализ финансовых дел Мэйфейров, произведенные сведущими людьми по материалам, являющимся общественным достоянием, показали бы, что во всей финансовой истории семьи важную роль сыграло таинственное, невесть откуда взявшееся богатство. Но на основе тех данных, которыми мы располагаем, нельзя сделать подобное заключение.
Более уместно будет задаться вопросом, использовала ли Мэри-Бет при размещении своих капиталов дар предвидения или знание оккультных наук.
Даже беглое изучение достижений Мэри-Бет в сфере бизнеса указывает на то, что она финансовый гений. Она была заинтересована в сколачивании капитала гораздо больше Джулиена и обладала безусловными способностями заранее предугадывать некоторые вещи. Она, например, часто предупреждала всех своих родственников о неминуемых кризисах и банковских крахах, хотя к ней редко кто прислушивался.
Фактически все финансовые операции Мэри-Бет не поддаются обычным объяснениям. Она, как говорили, "занималась всем подряд". Вкладывала деньги в хлопок, земли, судоходство, железные дороги, банковское дело, торговлю, а позже и в контрабанду спиртным. Она без конца предпринимала в высшей степени рискованные операции, которые на удивление всем оказывались успешными. Например, профинансировала некоторые изобретения и получение химических веществ, что принесло ей в дальнейшем несметное количество денег.
Мы не зайдем слишком далеко, если скажем, что ее история - во всяком случае, по документам - совершенно неправдоподобна. Ей излишне часто было известно чересчур многое, что приносило невероятно большую выгоду.
Успехи Джулиена, тоже немалые, можно было бы отнести на счет мужского склада ума и таланта, но объяснить тем же простым образом достижения Мэри-Бет почти невозможно. Джулиена, например, не интересовали современные изобретения, если речь шла о капиталовложениях. У Мэри-Бет, наоборот, была самая настоящая страсть к различным новшествам и технологиям, и она ни разу не ошиблась в этой области. То же самое относится и к судоходству, о котором Джулиен почти ничего не знал, а вот Мэри-Бет знала все досконально. Джулиен любил приобретать здания, включая фабрики и отели, но никогда не покупал неразработанных земель, зато Мэри-Бет скупала огромные участки по всей Америке, а затем продавала с неслыханной выгодой. Ее знания о том, где и когда начнут развиваться города и поселки, совершенно не поддаются объяснению.
Кроме того, Мэри-Бет, как очень хитрая женщина, умела представить свое благосостояние в выгодном свете и не чуралась пустить пыль в глаза, когда ей это было выгодно. Как следствие, она никогда не вызывала у людей удивления или недоверия, что неминуемо повлекло бы за собой раскрытие тайны всех ее успехов. И всю свою жизнь она избегала быть на виду. Ее образ жизни на Первой улице не отличался особой нарочитостью, разве что когда она увлеклась автомобилями, то завела их столько, что одно время пришлось снимать гаражи по всей округе. Суммируя вышесказанное, можно сказать, что ее портрет, нарисованный Ричардом Ллуэллином (мы полностью привели его рассказ в предыдущей главе), вполне соответствует тому впечатлению, которое она производила на всех. Лишь немногие знали, насколько она богата и всесильна.
У нас есть свидетельство, что Мэри-Бет вела деловую жизнь, о которой не подозревали другие, в том смысле, что на нее работала целая армия финансовых служащих, которыми она руководила в городских офисах, но они ни разу не приблизились к ее особняку на Первой улице. Даже сегодня в Новом Орлеане не смолкли разговоры о мужчинах, которые работали на Мэри-Бет "в городе" и получали за свои труды очень щедрое вознаграждение. Это была "шикарная работа", по словам одного старого джентльмена, который вспоминает, что его друг часто совершал длительные поездки по поручению Мэри-Бет - то в Лондон, то в Париж и Брюссель, то в Цюрих, - иногда перевозя огромные суммы денег. Каюты на кораблях и номера в отелях всегда были первоклассные, говорил этот старик. И Мэри-Бет регулярно выплачивала премиальные. Другой источник настаивает, что Мэри-Бет лично отправлялась в такие путешествия, причем довольно часто, не поставив в известность семью, но мы не имеем тому никаких подтверждений.
Кроме того, у нас имеется пять различных историй о том, как Мэри-Бет мстила тем, кто пытался обмануть ее. В одной из этих историй рассказывается, как ее секретарь, Лэндинг Смит, убежал, прихватив триста тысяч долларов наличными, под вымышленным именем сел на лайнер, державший курс в Европу, и успокоился, что успешно провернул свое дельце. Через три дня после отплытия из Нью-Йорка он проснулся среди ночи и увидел Мэри-Бет, сидевшую на краю его постели. Она не только отобрала у него деньги, но и отхлестала как следует кнутом. На следующее утро корабельный стюард нашел его окровавленного, в полубезумном состоянии, на полу каюты. Он тут же во всем признался. Но Мэри-Бет на корабле не нашли, как не нашли и денег. История попала в газеты, хотя сама Мэри-Бет отказалась подтвердить или опровергнуть какую-либо кражу.
Другую историю рассказали нам в 1955 году два престарелых джентльмена, не связанные между собой. Одна из компаний, принадлежавших на паях Мэри-Бет, решила отделиться от нее с помощью нескольких совершенно незаконных маневров. По этому поводу было созвано собрание, оно было в самом разгаре, когда присутствующие поняли, что за их столом сидит Мэри-Бет. Она не церемонясь сказала все, что о них думает, порвала с компанией свои связи, а вскоре компания потерпела финансовый крах. До сегодняшнего дня потомки тех, кто тогда пострадал - винят Мэйфейров за эту трагедию.
Одна из ветвей мэйфейрской семьи - потомки Клэя Мэйфейра, которые сейчас живут в Нью-Йорке, - и слышать не хотят о новоорлеанских родственниках по причине конфликта с Мэри-Бет, случившегося в 1919 году.
Видимо, в то время Мэри-Бет развернула большие дела с нью-йоркскими банками. Но ссора произошла между ней и ее кузеном. В общем, он не верил, что план действий, придуманный Мэри-Бет, сработает. Она придерживалась иного мнения. Он попытался помешать осуществлению плана, не поставив Мэри-Бет в известность. Она появилась в Нью-Йорке, в его конторе и, вырвав у него из рук документы по этому делу, подбросила в воздух, они тут же вспыхнули огнем и сгорели, даже не долетев до пола. Затем она предупредила кузена, что если он еще раз попытается обмануть свою единокровную родственницу, она убьет его. Бедняга вновь и вновь рассказывал эту историю всем и каждому, кто соглашался выслушать, и тем самым бесповоротно разрушил собственную репутацию и карьеру. Люди сочли его сумасшедшим. Он совершил самоубийство, выпрыгнув из окна своей конторы спустя три месяца после появления там Мэри-Бет. До сегодняшнего дня семья винит Мэри-Бет в его смерти и с ненавистью отзывается о ней и ее потомках.
Следует отметить, что эти нью-йоркские Мэйфейры очень состоятельные люди. Стелла много раз пыталась навести к ним дружеские мосты. Они настаивают, что Мэри-Бет прибегала к черной магии во всех своих деловых начинаниях, но чем больше они беседуют с нашими представителями, тем больше мы убеждаемся, что на самом деле им очень мало известно о новоорлеанской семье, откуда они вышли, а кроме того, у них весьма смутное представление о деятельности Мэри-Бет.
Впрочем, у других тоже очень туманные предположения о том, чем занималась Мэри-Бет. Как мы уже упоминали, ей прекрасно удавалось скрывать от всех свою огромную силу и влияние.
Но для Таламаски истории о том, как Мэри-Бет наслала проклятие на фермера, отказавшегося продать ей лошадь, кажутся совершенным абсурдом, ибо мы знаем, что Мэри-Бет скупала железные дороги в Южной Америке, вкладывала деньги в производство индийского чая и приобретала огромные участки земли вокруг Лос-Анджелеса, в Калифорнии.
Однажды, наверное, кто-нибудь напишет книгу о Мэри-Бет Мэйфейр. Все материалы здесь, в досье. Но дела сейчас обстоят так, что, помимо семьи Мэйфейров, члены Таламаски, видимо, единственные люди, которые сознают глобальный масштаб деятельности Мэри-Бет, создавшей такую огромную, сильную финансовую империю, охватывающую столь многие области, что до сегодняшнего дня мы наблюдаем процесс ее постепенного расшатывания.
Предмет финансового благополучия Мэйфейров заслуживает большего внимания, чем мы можем ему уделить. Если бы компетентные в этой области специалисты провели тщательное изучение всей истории Мэйфейров - здесь мы имеем в виду документы, доступные любому, задавшемуся целью разыскать их, - вполне возможно, мы получили бы весомое доказательство того, что в течение веков семья использовала оккультные силы для приобретения и умножения своего богатства. Драгоценности и золотые монеты, по всей вероятности, составили бы лишь малую часть состояния.
Увы, мы не можем провести подобную экспертизу. И, основываясь только на известных нам фактах, мы приходим к выводу, что Мэри-Бет на две головы выше Джулиена как предприниматель, и почти уверены, что ни одному человеческому существу не удалось бы достичь таких успехов без помощи сверхъестественных сил.
В заключение отметим, что Мэри-Бет оставила своим, родственникам такое богатство, что многие из них даже не представляли его размеров и не могли оценить. И это богатство не растрачено до сегодняшнего дня.
Второй страстью Мэри-Бет была семья. Занявшись активно бизнесом, она привлекала к делам своих кузенов (или братьев) Баркли, Гарланда, Кортланда и других Мэйфейров; она брала их на работу в компании, которые организовывала, использовала в своих сделках Мэйфейров-юристов и Мэйфейров-банкиров. Фактически, где только можно было, она прибегала в бизнесе к помощи Мэйфейров, а не людей со стороны. И ей доставляло огромное удовольствие, если другие Мэйфейры поступали точно так же. Когда ее дочь, Карлотта Мэйфейр, начала работать в юридической фирме, не принадлежавшей Мэйфейрам, Мэри-Бет была разочарована и не одобрила подобного шага, но она не повлияла на решение Карлотты, не стала ее наказывать или ограничивать в средствах. Просто дала понять, что Карлотте не хватило дальновидности.
Что касается Стеллы и Лайонела, Мэри-Бет попустительствовала им во всем, позволяя то и дело приводить в дом друзей, которые оставались там на несколько дней и даже недель. Мэри-Бет посылала детей в Европу с учителями и гувернантками, когда сама не могла поехать из-за дел; в честь их дней рождения она устраивала легендарные по своему размаху приемы, на которые приглашалось бессчетное количество родственников. Она была в равной степени щедра и к своей дочери Белл, и к приемной дочери Нэнси, и к племяннице Дорогуше Милли - все они продолжали жить на Первой улице после смерти Мэри-Бет, хотя на каждую были открыты огромные трастовые фонды, гарантировавшие им безусловную финансовую независимость.
Мэри-Бет поддерживала отношения с Мэйфейрами по всей стране и устраивала многочисленные праздники для родственников, проживавших в Луизиане. Даже после смерти Джулиена и вплоть до самого заката жизни Мэри-Бет на этих праздниках подавались вкуснейшие яства и напитки, причем Мэри-Бет сама составляла меню и пробовала вино, а развлекали гостей приглашенные музыканты.
Часто на Первой улице проводились большие семейные обеды. Мэри-Бет платила баснословные деньги, чтобы нанять лучших поваров для своей кухни. Судя по многим отчетам, родственники любили посещать особняк на Первой улице, любили длинные послеобеденные разговоры (описанные Ричардом Ллуэллином) и были особенно привязаны к Мэри-Бет, которая обладала удивительной способностью помнить все дни рождения, годовщины свадеб, даты получения дипломов и рассылать соответствующие денежные презенты, принимавшиеся с благодарностью.
Как уже указывалось, в молодости Мэри-Бет любила танцевать с Джулиеном на семейных праздниках, она поощряла в том же всех - и молодежь, и стариков, иногда даже нанимала учителей, чтобы двоюродные братья научились модным танцам. Часто на потеху ребятни они с Джулиеном откалывали коленца. А танцевальные оркестры, приглашаемые из Французского квартала, иногда шокировали степенных Мэйфейров. После смерти Джулиена Мэри-Бет уже столько не танцевала, но любила смотреть, как танцуют другие, и почти никогда не забывала пригласить на праздник музыкантов. В последние годы ее жизни все заботы по организации праздников взяли на себя ее дочь Стелла и сын Лайонел, и за дело они брались с неизменным энтузиазмом.
Мэйфейры обязаны были посещать эти вечеринки, иначе Мэри-Бет могла ополчиться против тех, кто пренебрег ее гостеприимством. И в двух случаях она сильно разгневалась на тех родственников, которые отказались от фамилии Мэйфейр в пользу отцовской.
Несколько историй, записанных нами со слов друзей семьи, свидетельствуют о том, что родственники любили и в то же время побаивались Мэри-Бет; если Джулиена, особенно в старости, считали милым и очаровательным человеком, то Мэри-Бет внушала всем легкий ужас.
Имеется несколько свидетельств о том, что Мэри-Бет была способна видеть будущее, но не любила использовать этот дар. Когда ее просили предсказать что-то или помочь принять решение, она часто заявляла родственникам, что "второе видение" это не такое простое дело. И что предсказание будущего может быть "очень ненадежным". Однако время от времени она предсказывала будущее самым недвусмысленным образом. Например, она сказала Мейтланду Мэйфейру - сыну Клэя, - что он погибнет, если займется авиаспортом. Так и произошло. Жена Мейтланда, Тереза, обвинила в его смерти Мэри-Бет. Та лишь пожала плечами, сказав: "Я ведь его предупредила. Если бы он не сел в этот чертов самолет, то не разбился бы".
Братья Мейтланда, убитые горем, умоляли Мэри-Бет предотвращать такие катаклизмы в будущем, если это в ее силах, и она ответила, что попробует, если в следующий раз что-либо подобное привлечет ее внимание. И вновь она предупредила их, что такие предсказания бывают ненадежными. В 1921 году сын Мейтланда, Мейтланд-младший, захотел отправиться в экспедицию в африканские джунгли; его мать, Тереза, была категорически против и обратилась к Мэри-Бет с просьбой либо остановить мальчика, либо предсказать его будущее.
Мэри-Бет долго раздумывала, а затем объяснила, как всегда просто и прямо, что будущее не предопределено, оно лишь предсказуемо. И ее предсказание в том, что мальчик погибнет, если отправится в Африку. Но если он останется здесь, с ним может случиться нечто более страшное. Мейтланд-младший передумал насчет экспедиции, остался дома и погиб в огне спустя полгода. (Молодой человек напился и закурил в постели.) На похоронах Тереза обратилась к Мэри-Бет и потребовала ответа: ей хотелось знать, почему та не предотвращает подобные ужасы. Мэри-Бет почти небрежно ответила, что она действительно все предвидела, но что-либо изменить было уже невозможно. Чтобы изменить судьбу, ей пришлось бы менять самого Мейтланда-младшего, но у нее совсем другое назначение в жизни, а кроме того, она множество раз пыталась, причем безрезультатно, поговорить с Мейтландом; конечно, она чувствует себя ужасно из-за всего происшедшего и очень надеется, что родственники перестанут к ней обращаться с просьбами заглянуть в будущее.
"Когда я смотрю в будущее, - не раз говорила она, - все, что я, вижу, это людскую слабость и почти полную беспомощность в борьбе с судьбой. Хотя одолеть судьбу можно, действительно можно, Но Мейтланд не собирался что-либо менять". Затем она пожала плечами, так, во всяком случае, гласит история, и, вышагивая своими большими шагами, удалилась с кладбища Лафайетт.
Тереза пришла в ужас от подобных заявлений. Она так и не простила Мэри-Бет за ее "причастность" (?) к смерти мужа и сына. И до своего смертного часа она не переставала утверждать, что особняк на Первой улице окутан аурой зла и что какова бы ни была сила Мэйфейров, она идет на пользу только избранным.
(Эту историю рассказала нам подруга сестры Терезы, Эмили Бланчард, умершая в 1935 году. Краткая версия этого рассказа была передана нам осведомителем, который подслушал весь разговор на кладбище и позже кое-кого расспросил насчет услышанного. Третью версию пересказала нам монашка, которая присутствовала на похоронах. И совпадение всех трех рассказов относительно утверждений Мэри-Бет делает данное свидетельство самым правдоподобным, хотя и кратким.)
У нас есть множество других рассказов о предсказаниях Мэри-Бет, ее советах и тому подобном. Все они очень похожи. Мэри-Бет не советовала заключать некоторые браки и в конечном итоге всякий раз оказывалась права. Или она советовала кому-то заняться определенным делом, которое приводило к чудесным результатам. Но все указывает на тот факт, что Мэри-Бет очень осторожно пользовалась своим даром и не любила делать прямых предсказаний. У нас есть одно ее высказывание по этому поводу, сделанное в присутствии приходского священника; тот, в свою очередь, позже передал все брату, полицейскому офицеру, который, видимо, запомнил сказанное потому, что оно показалось ему интересным.
По слухам, Мэри-Бет сказала священнику, что любой сильный индивидуум способен изменить будущее для множества других людей и что это происходит очень часто. С учетом числа живущих на земле людей подобные личности встречаются крайне редко и простота таких предсказаний обманчива.
"Значит, мы все-таки обладаем свободой воли, хоть это вы не отрицаете", - сказал священник, на что Мэри-Бет ответила: "Да, с этим никто не спорит. Людям чрезвычайно важно сознание того, что у них есть свобода выбора. Ничто не предопределено. И, слава Богу, в мире не так много сильных людей, способных нарушить предсказуемую схему, ибо сколько на земле плохих людей, вызывающих войны и несчастья, столько и провидцев, делающих добро другим людям".
(Эти утверждения интересны, если вспомнить рассказ Ричарда Ллуэллина. Когда он описывал приход к нему во сне Джулиена, тот сказал: "ничто не предопределено". Отметим также, что за двести лет до этого Лэшер, согласно утверждению Петира ван Абеля, изрек таинственное предсказание, которое не давало Петиру покоя. Если бы только у нас были более точные изречения по этому и другим вопросам, произнесенные представителями семейства Мэйфейр! Но, увы, таких данных у нас нет, и мы еще более остро сознаем этот пробел, когда сравниваем две цитаты, так похожие друг на друга.)
Что касается отношения семьи к Мэри-Бет, то многие ее родственники - судя по рассказам их разговорчивых друзей - сознавали некую странность, отличавшую как Мэри-Бет, так и Джулиена. Целесообразность обращения к ним в затруднительных случаях представляла собой вечный вопрос для каждого поколения. Такое обращение влекло за собой преимущества, но и налагало определенную ответственность.
Например, одна незамужняя родственница по линии Лестана Мэйфейра, забеременев, обратилась к Мэри-Бет за помощью и, хотя и получила крупную сумму на ребенка, позже утвердилась в мысли, что Мэри-Бет навлекла смерть на безответственного папашу.
Другой Мэйфейр, любимец Мэри-Бет, осужденный за нападение и побои после пьяного разгула в одном из ночных клубов Французского квартала, по слухам, больше боялся неодобрения и кары Мэри-Бет, чем любого судейского приговора. Его смертельно ранили при попытке бежать из тюрьмы. И Мэри-Бет запретила хоронить его на кладбище Лафайетт.
Еще одна несчастная девушка - Луиза Мэйфейр - дала жизнь в особняке на Первой улице незаконнорожденной Нэнси Мэйфейр (которую Мэри-Бет удочерила и воспитывала в семье как ребенка Стеллы), а спустя два дня после родов умерла, и тут же все заговорили, что Мэри-Бет, недовольная поведением девушки, оставила ее умирать в одиночестве и без врачебной помощи.
Но истории об оккультных способностях Мэри-Бет или злодеяниях по отношению к семье немногочисленны. Даже если учесть обособленность Мэйфейров и нежелание большинства из них судачить по любому поводу, если дело касалось семьи, все равно у нас очень мало доказательств, что Мэри-Бет поступала со своими родственниками как ведьма, а не только как магнат. Если ей все-таки приходилось использовать свои силы, то делала она это почти всегда с неохотой. И у нас есть не одно свидетельство того, что многие Мэйфейры не верили, в "суеверные глупости", которые повторяли слуги, соседи, а иногда даже члены семейства. Они называли историю о кошельке с золотыми монетами смехотворной и обвиняли суеверных слуг в сочинительстве сказок, которые считали пережитками со времен рабства; соседи и прихожане местной церкви, по их мнению, слишком много сплетничали.
Мы не можем еще раз не подчеркнуть, что подавляющее большинство рассказов о всемогуществе Мэри-Бет действительно получено от слуг.
Учитывая все вышесказанное, можно сделать вывод, что родственники любили и уважали Мэри-Бет, что она не диктовала людям, какие им принимать решения, не руководила их жизнями, разве что требовала, чтобы они проявляли хоть какую-то лояльность к семье; Мэри-Бет допустила несколько серьезных ошибок, но, несмотря на это, она подбирала отличные кандидатуры из своих родственников для деловых предприятий, а те, в свою очередь, испытывали к ней доверие, восхищались ею и охотно занимались вместе бизнесом. Она не афишировала свои диковинные таланты, не демонстрировала их перед своими деловыми партнерами и, скорее всего, также хранила в тайне от всех свои оккультные способности.
Ей нравилось жить в окружении родственников, как живут обыкновенные люди.
Также следует отметить, что маленькие дети в семье любили Мэри-Бет. Она множество раз фотографировалась в окружении Стеллы, Лайонела, Белл, Дорогуши Милли, Нэнси и десятка других ребятишек. В течение многих лет каждое воскресенье южная лужайка возле особняка на Первой улице заполнялась детьми: шумная ватага играла в мяч и пятнашки, пока взрослые в доме дремали после обеда.
Третьей великой страстью, или одержимостью, Мэри-Бет, насколько мы можем судить, была ее жажда к удовольствиям. Как мы уже видели, они с Джулиеном любили танцы, вечеринки, театр и так далее. Кроме того, у нее было много любовников.
Хотя представители семейства хранят полное молчание на этот счет, у нас достаточно такого рода сведений, полученных от слуг и даже часто из вторых и третьих рук, через друзей семейной прислуги. Соседи тоже судачили о "смазливых мальчиках", вечно болтавшихся возле дома, якобы нанятых на работу, для которой они часто были совершенно не приспособлены.
История Ричарда Ллуэллина об автомобиле "Штутц-Бэркат", подаренном молодому ирландскому кучеру, подтвердилась благодаря простой проверке регистрационных записей. Другие ценные подарки - например, банковские счета на огромные суммы - также свидетельствуют, что все эти симпатичные юноши были любовниками Мэри-Бет. Иначе нет другого объяснения, зачем бы ей понадобилось дарить пять тысяч долларов на Рождество молодому кучеру, на самом деле не умевшему управлять лошадьми, или плотнику, который без посторонней помощи и гвоздя забить не мог.
Интересно отметить, что, когда все данные о Мэри-Бет были собраны, у нас оказалось больше историй о ее чувственных аппетитах, нежели о какой-то другой стороне ее жизни. Другими словами, рассказы о ее любовниках, пристрастии к вину, гурманстве и увлечении танцами численно превосходят (семнадцать к одному) рассказы о ее оккультных силах и способностях делать деньги.
И когда все эти многочисленные описания пристрастий Мэри-Бет к вину, еде, музыке, танцам и сексуальным партнерам собраны воедино, то невольно убеждаешься, что она вела себя больше как мужчина того периода, нежели как женщина, совсем как мужчина предавалась удовольствиям, ничуть не заботясь о приличиях или респектабельности. В общем, в ее поведении нет ничего чересчур необычного, если рассмотреть его в этом свете. Но люди в то время, разумеется, рассматривали его в другом свете и находили в ее любви к удовольствиям необъяснимые и чуть ли не зловещие мотивы. Она лишь усиливала тот ореол таинственности, который ее окружал, беспечным отношением ко всем своим поступкам и явным пренебрежением к мнению других людей. Близкие родственники не раз умоляли ее "вести себя как подобает" (так, во всяком случае, говорили слуги), но Мэри-Бет только небрежно пожимала плечами.
Что касается ее переодевания в мужской костюм, она так часто и так ловко это делала, что окружающие, видимо, привыкли. В последние годы жизни она часто покидала дом в твидовом костюме, с тросточкой и часами прогуливалась по Садовому кварталу. При этом она даже не удосуживалась подколоть волосы или спрятать их под шляпой, просто скручивала их в узел, и люди воспринимали ее внешний вид как нечто само собой разумеющееся. Когда она вышагивала по улице своим широким шагом, слегка наклонив голову и вяло кивая в ответ на приветствия, слуги и соседи во всем квартале называли ее мисс Мэри-Бет.
Что касается ее любовников, Таламаске почти ничего не удалось о них обнаружить. Больше всего нам известно о ее молодом родственнике, Алейне Мэйфейре, но мы даже не можем сказать наверняка, что он был ее любовником. С1911по1913 год он работал на Мэри-Бет в качестве секретаря или шофера или того и другого, но часто и надолго уезжал в Европу. В то время этому красивому юноше было немного за двадцать, он отлично говорил по-французски, но не с Мэри-Бет, которая предпочитала английский. В 1914 году между ним и Мэри-Бет произошло какое-то разногласие, но никто не знает, что там у них случилось. Затем он уехал в Англию, вступил в армию, сражавшуюся на фронтах Первой мировой войны, и погиб в бою. Тело так и не нашли. Мэри-Бет устроила грандиозное поминовение в особняке на Первой улице.
Келли Мэйфейр, еще один родственник, работал на Мэри-Бет в 1912 и 1913 году и продолжал у нее служить до 1918 года. Исключительно красивый рыжеволосый, зеленоглазый юноша (его мать была ирландка); он заботился о лошадях Мэри-Бет и, в отличие от других юношей, находившихся у нее в услужении, действительно разбирался в своем деле. Предположение, что он был любовником Мэри-Бет, основывается только на том факте, что они вместе отплясывали на семейных праздниках и часто затевали громкие ссоры, которые были слышны горничным, прачкам и даже трубочистам.
Мэри-Бет выделила Келли крупную сумму денег, чтобы он мог попытать счастья на писательской стезе. С этими деньгами он уехал в Нью-Йорк, в Гринвич-виллидж*, [Гринвич-виллидж - богемный район в Нью-Йорке, известен с XIX в. как колония художников.] поработал недолго репортером "Нью-Йорк таймс" и, как-то раз напившись, замерз в собственной неотапливаемой квартире, видимо случайно. Это была его первая зима в Нью-Йорке, и, вероятно, он не сознавал опасности. Как бы там ни было, Мэри-Бет очень горевала по поводу его смерти. По ее распоряжению тело привезли домой и похоронили как полагается, хотя родители Келли были настолько удручены всем случившимся, что даже не пришли на похороны. На могильном камне, по распоряжению Мэри-Бет, высекли три слова: "Тебе не страшно". Возможно, они имеют отношение к известным шекспировским строкам из "Цимбелина": "Тебе не страшен летний зной, ни зимней стужи цепененье!"*. [Шекспир. "Цимбелин". Акт 4, сцена 2. (Перевод Ф. Миллера.)] Но мы не знаем наверняка. Мэри-Бет не объяснила смысл надписи ни гробовщику, ни каменотесам.
Другие "смазливые мальчики", о которых так много говорили, нам неизвестны. У нас есть только непроверенные слухи, по которым все они были очень красивыми и, как говорится, оболтусами. Постоянные горничные и кухарки относились к ним с большим подозрением и даже презрением. Большинство историй об этих молодых людях по существу умалчивают, были ли они любовниками Мэри-Бет или нет. В рассказах говорится примерно следующее: "Был еще там один из ее парнишек, знаете ли, один из тех красавцев, которыми она вечно себя окружала, и не спрашивайте меня зачем. Ну так вот, сидит он на крыльце, стругает палочку, знаете ли, а я возьми и попроси его снести вниз корзину с бельем - так нет же, мы такие гордые, мы выше этого, но в эту минуту в кухню входит хозяйка, и пришлось ему идти как миленькому, не осмелился он при ней препираться, будьте уверены, а она улыбнулась ему, как обычно, и сказала: "Привет, Бенджи"".
Кто знает? Может быть, Мэри-Бет просто нравилось смотреть на них.
В одном мы можем быть уверены: с того дня, как она встретила Дэниела Макинтайра, она полюбила его, хотя он, безусловно, начал свою роль в истории семьи Мэйфейров как любовник Джулиена.
Несмотря на утверждение Ричарда Ллуэллина, нам известно, что Джулиен познакомился с Дэниелом Макинтайром где-то около 1896 года, тогда же он начал вести важные дела с этим новым знакомым, который оказался подающим надежды юристом, работавшим в фирме, основанной дядей Дэниела примерно за десять лет до того.
Когда Гарланд Мэйфейр окончил юридический факультет Гарвардского университета, он пошел работать в ту же фирму, позже к нему присоединился Кортланд, и оба трудились с Дэниелом Макинтайром, пока того не назначили судьей в 1905 году.
На фотографиях того периода Дэниел предстает бледным, стройным, светловолосым. Он был красив, почти так же, как более поздний любовник Джулиена, Ричард Ллуэллин, почти так же, как брюнет Виктор, погибший под колесами кареты. Черты лица всех трех мужчин отличались исключительной красотой и выразительностью, а у Дэниела к тому же были замечательные ярко-зеленые глаза.
Даже в последние годы своей жизни, превратившись в тяжеловесного, краснолицего от пьянства старика, Дэниел Макинтайр выслушивал комплименты своим зеленым глазам.
О молодости Дэниела Макинтайра нам известны лишь сухие и скупые факты. Он выходец из "старой ирландской семьи" иммигрантов, приехавших в Америку задолго до великого картофельного голода сороковых годов*, [В 1846 и 1848 гг. в Ирландии из-за фитофтороза погиб весь урожай картофеля, после чего наступил голод, вызвавший массовую эмиграцию ирландцев.] поэтому сомнительно, что его предки были бедными.
Его дедушка, торговый агент, сколотивший миллионное состояние, построил в 1830 году на Джулия-стрит великолепный дом, где вырос отец Дэниела, Шон Макинтайр, младший из четырех сыновей. Шон Макинтайр стал известным врачом и умер от внезапного сердечного приступа в возрасте сорока восьми лет.
К тому времени Дэниел уже был практикующим юристом. Он вместе с матерью и незамужней сестрой переехал в особняк на окраину города, на Сент-Чарльз-авеню, где и прожил до кончины матери. Ни один из домов Макинтайров не сохранился.
Дэниел по всем статьям был блестящий юрист в сфере бизнеса, и тому есть многочисленные доказательства - он не раз давал дельные советы Джулиену по поводу различных предприятий. Он также успешно представлял Джулиена на нескольких очень важных гражданских судебных процессах. Гораздо позже один из клерков фирмы рассказал нам маленькую историю, касающуюся одного такого процесса: Джулиен и Дэниел сильно поспорили, причем Дэниел без конца повторял: "Прошу тебя, Джулиен, позволь мне решить вопрос законным образом!" На что Джулиен каждый раз отвечал: "Ладно, если ты так заупрямился, действуй. Но, уверяю тебя, я легко сумел бы заставить этого человека пожалеть, что он родился на белый свет".
В архивах имеются данные, что Дэниел проявлял чрезвычайную изобретательность, помогая Джулиену поступать так, как тот желал, и разыскивая информацию о людях, мешавших ему в бизнесе.
11 февраля 1897 года, в день смерти матери, Дэниел покинул дом на Сент-Чарльз-авеню, оставив сестру на попечение сиделок и горничных, а сам поселился в роскошном четырехкомнатном номере старой гостиницы "Сент-Луис". Там он начал жить "как король", если судить по рассказам посыльных, водителей такси и официантов, которые получали огромные чаевые от Дэниела и подавали ему дорогие блюда в его гостиной, выходящей окнами на улицу.
Джулиен Мэйфейр был самым частым гостем Дэниела и нередко оставался в его номере ночевать.
Если такое положение дел вызывало у Гарланда или Кортланда неодобрение или какую-либо враждебность, нам ничего об этом не известно. Они стали партнерами в фирме "Макинтайр, Мерфи, Мерфи и Мэйфейр", и после ухода в отставку двух братьев Мерфи и назначения Дэниела на судейский пост Гарланд и Кортланд образовали фирму "Мэйфейр и Мэйфейр". В последующие годы они направили все свои усилия на управление состоянием Мэйфейров и участвовали с Мэри-Бет в различных предприятиях как почти равноправные партнеры; хотя в некоторые свои дела Мэри-Бет не посвящала ни Гарланда, ни Кортланда.
К этому времени Дэниел уже крепко пил, так что служащим отеля часто приходилось помогать ему добираться до номера Кортланд тоже все время приглядывал за ним, а когда Дэниел приобрел автомобиль, Кортланд без конца предлагал отвезти его домой, чтобы уберечь от аварии, в которой он мог бы погибнуть или кого-нибудь покалечить. Видимо, Кортланд испытывал к Дэниелу большую симпатию. Он все время защищал Дэниела перед другими родственниками, и с течением лет необходимость в такой защите все возрастала.
У нас нет данных о том, что Мэри-Бет поддерживала с Дэниелом знакомство в этот период. Она уже достаточно активно занималась бизнесом, но у семьи всегда было много юристов, деловых партнеров, и нам не известны факты, свидетельствующие о том, что Дэниел заходил тогда в особняк на Первой улице. Возможно, его смущали их отношения с Джулиеном, возможно, он придерживался чуть более пуританских взглядов, чем остальные любовники Джулиена.
Но он, безусловно, был единственным любовником Джулиена, о котором мы знаем, что он сделал собственную профессиональную карьеру.
Каково бы ни было объяснение, он познакомился с Мэри-Бет Мэйфейр в конце 1897 года, и описание этой встречи в Сторивилле, полученное от Ричарда Ллуэллина, - единственное, которым мы располагаем. Мы не знаем, действительно ли они сразу полюбили друг друга, как утверждает Ллуэллин, зато нам известно, что Мэри-Бет и Дэниел начали часто появляться в обществе вместе.
Мэри-Бет было к тому времени около двадцати пяти лет, и она проявляла чрезвычайную самостоятельность.
Не секрет, что малышка Белл - ребенок таинственного шотландского лорда Мэйфейра - родилась не совсем полноценной. Очень милая и дружелюбная, она явно была не способна научиться простейшим вещам и всю жизнь реагировала на происходящее очень эмоционально, как четырехлетний ребенок, - во всяком случае, так в дальнейшем говорили ее родственники, которым не хотелось использовать слово "слабоумная".
Все знали, конечно, что Белл не подходила на роль главной наследницы легата, так как она не могла выйти замуж. В то время родственники обсуждали эту проблему совершенно открыто.
Другим предметом разговора служила еще одна семейная трагедия - разрушение плантации Ривербенд, поглощенной рекой.
Дом, построенный Мари-Клодетт еще до начала века, был сооружен на кусочке земли, выступающем в реку, и где-то около 1896 года стало ясно, что река вознамерилась забрать себе этот участок. Перепробовали все, но изменить что-либо оказалось невозможным. Пришлось построить неподалеку дамбу, а затем все-таки покинуть дом, земля вокруг которого медленно уходила под воду; однажды ночью дом обрушился в топь, и через неделю от постройки и следа не осталось, словно ее никогда и не было.
Для Мэри-Бет и Джулиена это явилось, несомненно, настоящей трагедией. В Новом Орлеане много говорили о том, что они консультировались с инженерами, пытаясь отвратить неминуемое. Во всех обсуждениях принимала участие престарелая мать Мэри-Бет, Кэтрин, которой не хотелось переезжать в Новый Орлеан - в дом, построенный для нее много лет назад Дарси Монеханом.
В конце концов Кэтрин пришлось накачать успокоительным, чтобы перевезти в город, но, как уже говорилось ранее, она так и не оправилась от потрясения и вскоре совсем обезумела - бродила вокруг дома по саду, вела бесконечные разговоры с Дарси, повсюду разыскивала свою мать, Маргариту, и то и дело выворачивала содержимое всех комодов в доме в поисках вещей, которые она якобы потеряла.
Мэри-Бет терпела ее, тем не менее однажды все-таки повергла лечащего врача в ужас, высказавшись, что она рада сделать для матери все, что угодно, но не находит старуху с ее болячками "особо занятной", и хорошо бы дать матери какое-нибудь лекарство, чтобы та вела себя потише.
Джулиен присутствовал при этом и, естественно, счел происходящее очень забавным и разразился приступом смеха, от которого всем стало неловко. Однако он отнесся с пониманием к потрясенному доктору и объяснил тому, что самая большая добродетель Мэри-Бет - всегда говорить правду, каковы бы ни были последствия.
Если Кэтрин и дали "какое-то лекарство", нам ничего об этом не известно. Примерно с 1898 года она начала выходить на улицу, тогда была нанята молодая мулатка, просто чтобы ходить за ней следом. Кэтрин умерла в постели, в задней спальне особняка на Первой улице, в 1905 году, в ночь на 2 января, если быть точным, и, насколько нам известно, ее смерть не была отмечена какой-либо бурей или еще каким-нибудь необычным явлением. Она пролежала в коме несколько дней, как рассказывали слуги, а когда умерла, возле нее были Мэри-Бет и Джулиен.
15 января 1899 гада в церкви Святого Альфонса прошла роскошная свадьба - Мэри-Бет вышла замуж за Дэниела Макинтайра. Интересно отметить, что до этого времени семья молилась в церкви Нотр-Дам (одной из трех французских церквей прихода), но для свадьбы была выбрана ирландская церковь, и впоследствии Мэйфейры посещали все службы в церкви Святого Альфонса.
Дэниел, видимо, был в дружеских отношениях с ирландско-американскими священниками прихода и не скупился на пожертвования. Кроме того, одна из его родственниц примкнула к сестрам милосердия, преподававшим в местной школе.
Поэтому можно предположить с большой долей вероятности, что идея перехода к ирландской церкви принадлежала Дэниелу. Также мы можем быть почти уверены, что Мэри-Бет была безразлична к подобным вещам, хотя и посещала церковь со своими детьми, внучатыми племянниками и племянницами; впрочем, верила она или нет, неизвестно. Джулиен никогда не посещал церкви, за исключением свадебных церемоний, похорон и крестин. Он, по-видимому, тоже предпочитал церковь Святого Альфонса более скромной французской Нотр-Дам.
Свадьба Дэниела и Мэри-Бет была организована, как уже говорилось, на широкую ногу. В особняке на Первой улице устроили грандиозный прием, на который съехались родственники даже из Нью-Йорка. Тут же присутствовали и малочисленные родственники Дэниела. Молодые, как свидетельствует архив, были очень влюблены и очень счастливы, и веселье продолжалось глубоко за полночь.
В свадебное путешествие пара отправилась в Нью-Йорк, а оттуда в Европу, где молодожены прожили четыре месяца, прервав свою поездку в мае, так как Мэри-Бет уже ждала ребенка.
И действительно, 1 сентября 1899 года родилась Карлотта Мэйфейр, спустя семь с половиной месяцев после свадьбы родителей.
2 ноября следующего года, 1900-го, Мэри-Бет родила Лайонела, своего единственного сына. И наконец, 10 октября 1901 года она родила своего последнего ребенка - Стеллу.
Все эти дети были, разумеется, законными отпрысками Дэниела Макинтайра, но в целях выяснения истины возникает один вопрос: а кто был их настоящим отцом?
Неоспоримые доказательства, в виде медицинских записей и фотографий, указывают, что отцом Карлотты Мэйфейр был Дэниел Макинтайр. Карлотта не только унаследовала зеленые глаза Дэниела, но и его красивые вьющиеся светлые волосы.
Что касается Лайонела, у него тот же тип крови, что у Дэниела Макинтайра, и также имелось сходство с отцом, хотя больше он походил на мать, унаследовав ее темные глаза и "выражение лица", что стало заметнее с возрастом.
А вот Стелла, судя по ее группе крови, зарегистрированной в медицинском заключении 1929 года, когда был произведен поверхностный осмотр трупа, никак не могла быть дочерью Дэниела Макинтайра. Мы знаем, что эта информация стала известна ее сестре Карлотте. Фактически разговоры о том, что Карлотта попросила экспертов сделать анализ крови, и привлекли внимание Таламаски.
Излишне, наверное, добавлять, что у Стеллы не было никакого сходства с Дэниелом. Наоборот, она походила на Джулиена и своей хрупкостью, и черными вьющимися волосами, и блестящими, если не сказать сияющими, темными глазами.
Так как в нашем распоряжении нет группы крови Джулиена, как нет сведений, что таковая когда-либо определялась, мы не можем добавить к делу эту важную улику.
Стелла могла родиться от любого из материнских любовников, хотя нам не известно, был ли у Мэри-Бет любовник за год до рождения второй дочери. Все сплетни о любовниках Мэри-Бет появились, по сути, в более поздние годы, но это может означать только то, что со временем Мэри-Бет начала менее тщательно скрывать свои связи.
Одним из возможных кандидатов на отцовство был Кортланд Мэйфейр, второй сын Джулиена, юноша исключительной привлекательности, которому в год рождения Стеллы исполнилось двадцать два (Его группу крови мы в конце концов узнали в 1959 году, и она вполне подходит.) Он часто наезжал в особняк на Первой улице, так как учился на юриста в Гарварде вплоть до 1903 года. То, что он глубоко симпатизировал Мэри-Бет, знали все, как знали и то, что он неизменно проявлял интерес к наследницам легата.
К несчастью для Таламаски, Кортланд в течение всей своей жизни был очень скрытным и осторожным человеком. Даже собственные братья и дети считали его затворником, не терпящим любых пересудов вне семьи. Он любил читать и слыл гением по инвестициям. Насколько нам известно, он никому не доверял. Даже самые близкие ему люди дают противоречивые версии того, чем Кортланд занимался, когда и почему.
И только одну черту Кортланда все оценивали одинаково: он был предан своему делу, постоянно заботился о легате, зарабатывая деньги для себя, своих братьев, их детей и Мэри-Бет. Их потомки и сегодня остаются самыми богатыми представителями клана Мэйфейров.
Когда Мэри-Бет умерла, именно Кортланд не позволил Карлотте Мэйфейр разрушить в прямом смысле этого слова финансовую империю, созданную ее матерью. Он принял на себя все руководство от имени Стеллы, которая и была фактической наследницей, но ничуть не беспокоилась о том, что происходит с капиталом, лишь бы жить в свое удовольствие.
Стелле, по ее собственному признанию, "было наплевать на деньги". И вопреки желаниям Карлотты она перепоручила все свои финансовые дела Кортланду. Кортланд вместе с сыном Шеффилдом продолжал управлять большей частью состояния и после смерти Стеллы, действуя от имени Анты.
Здесь следует подчеркнуть, однако, что после смерти Мэри-Бет ее империя начала разваливаться. Ни один человек не мог занять ее место. И хотя Кортланд проделал огромную работу по консолидации, сохранению и инвестициям капитала, головокружительному расширению империи под началом Мэри-Бет теперь пришел конец.
Но вернемся к нашему основному предмету внимания: существуют и другие доказательства того, что Кортланд был отцом Стеллы. Жена Кортланда, Аманда Грейди Мэйфейр, испытывала глубокое отвращение к Мэри-Бет и всему семейству Мэйфейров, она никогда не сопровождала Кортланда в особняк на Первой улице. Это не мешало Кортланду часто туда приходить, при этом он брал с собой всех своих пятерых детей, так что они выросли в тесном контакте со всем семейством.
Аманда в конце концов ушла от Кортланда, когда их младший сын, Пирс Мэйфейр, закончил Гарвард в 1935 году, и навсегда покинула Новый Орлеан, переехав жить к своей младшей сестре, Мэри-Маргарет Грейди Харрис, в Нью-Йорк.
В 1936 Аманда рассказала одному из наших исследователей во время коктейля (их случайное знакомство было заранее подготовлено), что семья мужа ужасна, что, если бы она рассказала правду, люди сочли бы ее за сумасшедшую, и она никогда не поедет на юг, чтобы не оказаться вновь среди тех людей, несмотря на все уговоры сыновей вернуться домой. Тем же вечером, чуть позже, когда Аманда как следует выпила, она спросила нашего человека, чьего имени не знала, верит он или нет, что люди способны продать свои души дьяволу. Она заявила, что ее муж так и поступил и стал "богаче Рокфеллера", впрочем, как и она и ее сыновья. "Гореть им в огне, - сказала она. - В этом можете не сомневаться".
Когда наш исследователь спросил, действительно ли дама верит в подобное, она ответила, что в современном мире есть самые настоящие ведьмы, способные колдовать.
- Они могут заставить вас поверить, что вы где-то в другом месте, когда на самом деле вас там нет, что вы видите то, чего в действительности нет. Они проделывали такое с моим мужем. И знаете почему? Потому что муж - ведьма, всесильная ведьма. Нечего придираться к словам, я сама знаю, что есть такое слово "колдун". Как ни назови, все равно он ведьма. Я сама видела, на что он способен.
На прямой вопрос, совершал ли ее муж по отношению к ней какое-либо зло, жена Кортланда сказала (совершенно незнакомому человеку), что нет, в этом она признается, он не делал ей зла. Зато он другим прощал зло, мирился с ним и верил в него. Тут она расплакалась и начала причитать, что скучает по мужу и не хочет больше об этом говорить.
- Но вот что я вам скажу, - произнесла она, когда немного пришла в себя, - если бы я захотела, чтобы мой муж пришел ко мне сегодня, он бы сделал это. Как это у него получилось бы, не знаю, но он сумел бы материализоваться в этой самой комнате. Вся его семья умеет проделывать такие трюки. От этого с ума можно сойти. И все равно он бы оказался в этой самой комнате. Иногда он появляется рядом со мной, когда я вовсе этого не хочу. И я не могу прогнать его.
В этот момент даму увела племянница Грейди, и следующая беседа состоялась только спустя несколько лет.
В пользу того, что между Кортландом и Стеллой существовала тесная связь, говорит еще одно обстоятельство: после смерти Джулиена Кортланд увез Стеллу и ее брата Лайонела в Англию, а затем в Азию; их путешествие затянулось надолго. К моменту его начала у Кортланда уже было пятеро детей, и всех их он оставил на попечение жены. И все-таки именно он явился инициатором этой поездки, сам ее организовал и все время продлевал, так что в Новый Орлеан они вернулись лишь спустя полтора года.
После Первой мировой войны Кортланд снова покинул жену и детей и на год уехал путешествовать вместе со Стеллой. Во время семейных споров он всегда принимал сторону Стеллы.
Все эти факты, разумеется, не являются неопровержимыми доказательствами, но все-таки указывают на то, что Кортланд вполне мог быть отцом Стеллы. А с другой стороны, Джулиен, несмотря на свой преклонный возраст, также мог быть ее отцом. Истины мы не знаем.
Как бы там ни было, с самого рождения Стелла была всеобщей любимицей. Дэниел Макинтайр, несомненно, любил ее как родную дочь, хотя, быть может, он не знал правды.
О раннем детстве всех троих детей нам мало что известно, да и то только со слов Ричарда Ллуэллина.
Дети взрослели, и все чаще и чаще возникали толки о семейных раздорах; а когда четырнадцатилетняя Карлотта уехала учиться в пансион ордена Святого сердца*, [Орден Святого сердца - римско-католическая женская организация, образованная во Франции в 1800 г. и посвятившая себя обучению девочек. В США с 1818 г.] все знали, что она поступила против воли Мэри-Бет и что у Дэниела разбито сердце и он сожалел, что дочь приезжала домой так редко. Ни один человек не назвал Карлотту счастливым ребенком. Но до сегодняшнего дня очень сложно собирать о ней информацию, потому что она все еще жива, и даже те, кто знал Карлотту пятьдесят лет тому назад, боятся ее как огня и с огромной неохотой говорят о ней.
А большинство из тех, кто готов говорить, - ее недруги. Возможно, если бы остальные не так боялись, мы могли бы услышать нечто, что уравновесило бы картину.
В любом случае, еще совсем маленькой девочкой Карлотта вызывала всеобщее восхищение своим блестящим умом. Монашки, обучавшие Карлотту, даже называли ее гением. После окончания школы при монастыре Святого сердца она поступила на юридический факультет университета Лойолы* [Университет Лойолы - частный университет католического ордена иезуитов в Новом Орлеане, основан в 1904 г.] еще совсем юной.
Между тем Лайонел начал посещать дневную школу с восьми лет. Он был, видимо, тихим, воспитанным мальчиком, не причинявшим особых хлопот, поэтому его все любили. Ему наняли специального учителя, чтобы тот помогал мальчику с домашними заданиями, и со временем Лайонел превратился в блестящего ученика. Но он не дружил с посторонними. Вне школы он общался только с собственными кузенами.
История Стеллы сильно отличается с самого начала. По всем свидетельствам, Стелла была исключительно хорошеньким ребенком с мягкими черными волнистыми волосами и огромными черными глазами. Когда начинаешь рассматривать ее многочисленные фотографии с 1901 года по 1929-й, год ее смерти, невольно кажется, что невозможно представить Стеллу в другой эпохе, настолько подходила она к тому времени со своей стройной мальчишеской фигуркой, пухлым красным ротиком и стрижкой.
На первых фотографиях она настоящая сладкая малышка с рекламы грушевого мыла, этакая маленькая искусительница с мудрым и в то же время игривым взглядом К восемнадцати годам она превратилась в настоящую Клару Боу*. [Боу, Клара (1905-1965) - популярнейшая актриса американского немого кино 1920-х годов, одна из первых всеми признанных представительниц нового амплуа - флаппер, что значит: девочка переломного возраста, вертихвостка.]
В ночь своей гибели Стелла, как утверждают многочисленные свидетели, была femme fatale* [Femme fatale - роковая женщина (фр.)] незабываемого очарования, лихо отплясывала чарльстон в короткой юбочке с оборками и блестящих чулках, сверкая по сторонам своими огромными глазами; ни одна другая женщина в зале не могла похвастаться, что приковывает к себе взоры абсолютно всех мужчин.
Когда Лайонела отослали в школу, Стелла умоляла родных позволить ей тоже ходить в школу, так, во всяком случае, она рассказывала монашкам Святого сердца. Ее приняли в пансион как приходящую ученицу, но через три месяца тихо и неофициально исключили. Поговаривали, что Стелла пугала пансионерок. Она читала их мысли и с удовольствием демонстрировала этот свой дар, а также могла толкать людей, не дотрагиваясь до них, а еще у нее было своеобразное чувство юмора, и она открыто смеялась над словами монашек, когда считала их явной ложью. Ее поведение приводило в ужас Карлотту, которая была бессильна что-либо изменить в поведении сестры, хотя все утверждали, что Карлотта любила Стеллу и всячески старалась уговорить ее не выделяться.
Удивительно в свете всего сказанного, что монашки и пансионерки Святого сердца на самом деле полюбили Стеллу. Многочисленные соученицы вспоминают ее с симпатией и даже с восторгом.
Когда она забывала о своих шалостях и трюках, то превращалась в "очаровательную", "милую", абсолютно "восхитительную" и "дорогую малышку". Но никто не мог оставаться подле нее подолгу.
Следующее учебное заведение, куда поступила Стелла, была Академия урсулинок, она продержалась там только до первого причастия, после чего ее сразу исключили, так же тихо и неофициально и главным образом по тем же причинам. На этот раз, видимо, она была убита необходимостью вернуться домой, потому что в школе отлично развлекалась, а дома ее ждала только скука - ведь мать и дядя Джулиен постоянно отмахивались от девочки, ссылаясь на занятость. Ей хотелось играть с другими детьми. Гувернантки раздражали Стеллу. Она все время стремилась бывать вне дома.
Затем Стелла училась еще в четырех разных частных школах, везде задерживаясь не больше чем на три-четыре месяца, и наконец оказалась в приходской школе при церкви Святого Альфонса, среди детей ирландских рабочих, где она была единственной, кто приезжал в школу каждый день на лимузине с шофером. Сестра Бриджет Мэри - монашка-ирландка, прожившая при благотворительной больнице Нового Орлеана до девяноста лет, прекрасно помнила Стеллу даже спустя пятьдесят лет и сказала автору этих строк в 1969 году, что Стелла Мэйфейр, несомненно, была ведьмой.
Сестра Бриджет-Мэри еще раз подтвердила то, в чем обвиняли Стеллу: девочка читала чужие мысли, смеялась над людьми, когда те лгали, мысленно заставляла вещи летать по комнате, разговаривала с невидимым другом, "знакомым", как выразилась старая монахиня, который исполнял все поручения Стеллы - находил потерянные вещи и заставлял предметы летать по воздуху.
Но нельзя сказать, что Стелла без конца демонстрировала свои способности. Очень часто она подолгу старалась вести себя хорошо; она любила читать, с удовольствием занималась историей и английским; ей нравилось играть с другими девочками в школьном дворе на Сент-Эндрю-стрит, а еще она очень любила монахинь.
Монахини невольно поддались очарованию Стеллы. Они позволяли девочке приходить в сад монастыря и срезать цветы, они учили ее после школы вышиванию, к которому у нее был талант.
- Вы знаете, как она завоевывала людей? Я вам скажу. Каждая монахиня этого монастыря считала Стеллу своей юной подружкой. Стелла заставляла вас поверить в это. Она делилась своими маленькими секретами, словно не могла рассказать о них ни одной другой живой душе. И ей все было о вас известно, все. Она знала о вас такое, о чем вы никогда ни с кем не говорили, она принималась обсуждать с вами ваши секреты и страхи и то, чем вам всегда хотелось поделиться с другими людьми, и после этих разговоров у вас становилось легче на душе. А позже, спустя несколько часов, а может быть, даже и дней, вы вспоминали, каково это было сидеть в саду и шептаться с ребенком, и понимали, что она ведьма! Ее прислал дьявол. Добра от такой не жди.
Но отдам ей должное: она не была подлой. Нет, подлости в ней не было. Иначе это был бы не ребенок, а настоящий монстр. Бог знает, каких только злых дел она тогда бы не натворила. Но я думаю, на самом деле ей не хотелось причинять людям зло. Просто Стелле доставляло тайное удовольствие выставлять свои способности, если вы понимаете, что я имею в виду. Ей нравилось догадываться о ваших тайнах. Ей нравилось видеть ваше изумление, когда она рассказывала вам о ваших снах предыдущей ночью.
А с каким увлечением она принималась за разные дела! Неделями рисовала картинки с утра до ночи, а потом отшвыривала карандаши и больше за них не бралась. Или, например, вышивание: она научилась вышивать, и у нее получались совершенно изумительные вещицы, а потом вдруг она сердилась на себя за малейшую оплошность, бросала иголки и подолгу не бралась за вышивание. В жизни не встречала такого переменчи